Восторженно отзывается Зина о Корнилове и, особенно, о командующем Юго-Западным фронтом генерале Деникине: это человек совершенно исключительный, как по широте политического кругозора, культурности, так и по военным дарованиям. Петербург удручает Зину до крайности. Особенно удручителен милый Зинин папаша (несмотря на все подлости и мерзости Алексея Максимовича, Зина продолжает питать к нему страстную любовь). Помимо «Новой Жизни», совершенно немыслимое окружение Горького — все эти Десницкие{127}, Гиммеры{128} и tutti quanti[33] сволочи. На Зину они шипели змеями. Достаточно сказать, что Иван Вольнов{129} даже не захотел с ним поздороваться, сказав: «Вы предались империализму, и я с вами больше не знаком». (В своих детских воспоминаниях Вольнов когда-то описывал, приблизительно на каждой странице по два раза, как его мальчишкою пороли; оказывается — мало, ума все равно не набрался). Да и «сам» хорош! Не угодно ли эдакий афоризм: «Я понимаю еще сражаться за Реймс: там собор есть. Но сражаться за Вятку? Что есть в Вятке?»
— «Да хотя бы тоже собор, замечательнейшая постройка Витберга{130}!» — ответил Зина. «Буревестник» несколько скис тогда.
Столкновение на редакционном заседании «Бича» с Князевым. Он вдруг поднял вопрос о возможности одновременного сотрудничества в «Биче» и «Маленькой газете», которая-де издается на монархические деньги. Метил, конечно, в Венского. Мы встретили заявление смехом. Венский заявил, что в «Маленькой газете» не только что монархических, но и вообще-то никаких денег нету: «Разве во сне их видим». Я не сдержался — очень уж возмутила меня эта выходка Князева — и сказал: «Вообще, я не вижу ничего особенно зазорного для лица, не отличающегося сугубым республиканизмом, — а наш милый Женя вряд ли очень добрый республиканец, — сотрудничать в газете, издающейся на монархические деньги. А вот писать в газете, издаваемой на немецкие деньги, — это действительно зазор!» Васька Князев вскочил с искаженным лицом: «Какая газета, по-вашему, издается на немецкие деньги?» — «"Правда", в которой вы сотрудничаете!»
— «Это оскорбление! — завизжал он. — Я не могу оставаться здесь, в контрреволюционном гнезде! Я ухожу!» Тут прорвало и папу: «Идите, Василий Васильевич, — сказал он, — но помните, что вы от честных людей уходите к предателям и негодяям!» Васька хлопнул дверью и вышел, ко всеобщему удовольствию; но, конечно, это все — одни штуки; сегодня он уже звонил, извинялся: еще бы, разве эта продажная тварь может лишиться сотни-другой рублей в неделю, набегающих ему в «Биче»[34]?
Страшное крушение на линии Елец — Валуйки. Причина — совершенно исключительная, неслыханная: солдаты, переполнявшие поезд, потребовали, чтобы их пустили на занятую шедшим навстречу поездом линию, крича: «Перед солдатом все должно сворачивать!» Результат: столкновение двух поездов и гибель многих людей. /.../
Звезда закатившаяся — это пресловутый матрос Баткин. Еще месяц назад гремел: очень уже поразительна была «черноморская делегация» по сравнению с гнусностью балтийцев. Но с тех пор большевики пробрались и на Черноморье, в две недели разложили флот, разыгралась знаменитая сцена с Колчаком, когда адмирал, в ответ на требование сдать оружие, выбросил кортик в море, — «делегация» потеряла всякое значение, а тут еще обнаружилось, что Баткин такой же матрос, как я — японский император, что он, в сущности, из «еврейского анекдота»: «Ми — партия Поалей Цион, ми — рабочие завода "Новый Кадухес", ми — сознательные боевые матросы...» Тип он, конечно, арапский: шляется по клубам, бросая на стол огромные деньги, едва ли не казенные. Но ни в уме, ни в ораторском даровании ему отказать нельзя: Керенский его сильно побаивается как соперника-демагога. Рассказывают про следующую историю: однажды на вокзале, перед отъездом на фронт, Керенский заявил ему, что «государственные интересы требуют-де, чтоб Баткин остался в Петербурге». Баткин понял и снагличал: «Господин министр! Мы ведь можем выступать на разных митингах!» Но Керенский тоже понял и категорически воспретил Баткину ехать на фронт, что не помешало сему красавцу все-таки забраться в поезд и выступить, очевидно назло премьеру, на одном митинге с последним, стяжав успех — больший{131}.
34
Впоследствии, в большевицкий период, Василий Князев описал этот эпизод в «Красной газете», наврав с три короба, будто бы я запустил в него графином, а мой отец кричал и топал ногами: «Вон отсюда, мерзкий большевик!» Мне, заблаговременно выбравшемуся из советского рая, эта брехня была глубоко безразлична, но на моем отце, тогда находившемся в Петербурге, такой донос мог отразиться плачевно. Думаю, Князев именно и добивался (к счастью, неудачно) исхода плачевного. Что можно ожидать от человека, который на митингах вопиял:
— Товарищи! Мой сыночек, — (спекуляция своим ребенком — одна из отвратительнейших черт Князева), — мерзнет без одеяла, тогда как у буржуя такого-то (следовал точный адрес) одеяло есть! Товарищи, помогите вашему поэту, отберите у буржуя одеяло и отдайте мне!