Сегодняшний день убил меня своей обыкновенностью. Придя в 11 ч. в редакцию, узнал о большом и страшном: о пленении правительства, о ночной резне в коридорах Зимнего, о неистовствах над пленными (юнкеров почему-то пощадили и дали им возможность разбежаться, но, как говорят, над девушками женского батальона проделали невероятные мерзости и подлости). А на улицах все было каждодневное, как будто ничего не случилось: позванивая бегал трамвай, увешанный, как всегда, «гроздьями висельников», по тротуарной слякоти Невского, как всегда, высокими сапожками и ботинками выступали подкрашенные дамы, делая встречным мужчинам «глаз» — томно и ласково. Над Думою болтался большой плакат: «Вся власть Учредительному Собранию!», да у Полицейского моста виднелись остатки уже разобранной, уже ненужной баррикады — вот и все новое. А в остальном — как всегда. Я прошел весь Невский, дошел до Дворцовой площади, видел здание Зимнего, истыканное пулями, словно в оспе, поваленную решетку, пули, застрявшие в чугунном узоре ограды Александрийского столпа. На площади стояла большая толпа. Настроение у нее было смелое, отнюдь не подавленное. Издевались над неумением большевиков стрелять, открыто говорили, что «это ненадолго». Когда появился газетчик с вечерними газетами, в которых были глухие известия о каких-то столкновениях в Москве, вспыхнула настоящая радость: «Москва не позволит! Да и провинция тоже вряд ли одобрит такое безобразие! Фронт! Казаки!» И было ясно: переворот не испугал никого, контрреволюционная энергия, накопленная бесстыдною политикою Керенского, по-прежнему ищет форм, чтобы отлиться в протест, в движение, в акт. И вчерашние победители прекрасно сие сознают: несмотря на легкость своего успеха, они ему как будто не верят, как будто сконфужены. По крайней мере, бродя по городу, я не приметил ни малейшего их признака. Даже дворец как будто никем не охраняется. Но кто сможет оформить эту антиреволюционную энергию? /Нужен Человек, а наш Человек заточен в Быхове. О, гнусь и подлость проклятой девчонки во френче, социал-кокаиниста!/
Сегодня утром папа уехал от нас: мосты наконец навели. Два последних дня у нас была форменная ночлежка: помимо папы, приюта попросил поручик Верцинский, один из адъютантов Верховского{156}, явившийся к нам с рекомендательным письмом Наташи Мануйловой (она успела заблаговременно выехать из Зимнего, прямо на вокзал и в Москву). Поручик — очень сдержанный, вежливый и приятный человек, производит, как все, близкие к Верховскому, впечатление двойственное: по взглядам, по всему — совсем наш, а вместе с тем горячо защищает «Александра Ивановича», который-де патриот и совсем не социалист. Здорово, должно быть, этот демагог умел втирать очки! Только кому — своему офицерскому окружению или «товарищам»? Или, быть может, и тем, и другим? Сочный мерзавец!
Во время взятия Зимнего поручик находился вне дворца, явился туда уже на другой день и застал полный разгром (который продолжается до сих пор — огромные толпы шныряют по дворцу, волокут что попало, гадят; по счастью, столь присущий «трудящимся массам» идиотизм является своеобразною защитою: накидываются, главным образом, на вещи малоценные, например, вывинтили все дверные бронзовые ручки, в твердом убеждении, что «у царя дверные ручки должны быть из чистого золота»). Так как у нас места из-за того, что в запасной комнате ночевал папа, не было, мы устроили поручика внизу, у Сережи[40]. Сегодня утром он ушел; мне его было очень жалко — при разгроме дворца он потерял все свое достояние. Сегодня явилась к нам с письмом от Васильевой еще одна потерпевшая от переворота — молодая девушка из провинции, солдат женского батальона, ищущая женского платья, так как ходить в форме ей сейчас опасно. С нею у меня вышел конфуз: Ани не было дома, когда она пришла, но уходя, Аня, предупрежденная Васильевой по телефону, сказала мне: «Дашь ей синее платье, что висит в углу шкафа, налево». Я так и сделал. Барышня удивленно посмотрела на платье, сказала: «Но ведь это же вечерний туалет!» Я ей ответил, что, к сожалению, у нас нет ничего другого. Она переоделась и, надо отдать справедливость, получился довольно смешной контраст между шелком еще парижского бального платья и солдатскими высокими сапогами барышни. На счастье, я ее оставил пить чай, и пока она мне за чаем рассказывала об ужасах взятия Зимнего, подошла Аня, которая разъяснила, что мы взяли платье хотя и синее, но не то, которое надо, после чего барышня опять переоделась и приняла вид более человеческий, тем более, что Аня нашла для нее и туфли, правда, чересчур легкие по нынешней погоде, теннисные, но все-таки не так выдающие занятие девушки, как солдатские сапоги. На меня она произвела впечатление ужасно тяжелое: нестерпимый страх в огромных голубых глазах. Про битву рассказывает мало: лежали за штабелями дров, стреляли в темноту, пока неприятель не обошел, и тогда попали в плен. Но о Павловских казармах рассказывает подробно, с нажимом и ужасом. К сожалению, слухи о мерзостях солдатни подтверждаются: это зверье выкидывало гнусности невыносимые — несчастных девушек терзали, пороли нагайками, гасили папиросы о тело, насиловали. Насчет расстрелов, о которых упорно говорят в городе, моя собеседница ничего сказать не могла. Она слышала какие-то залпы, которые солдаты объясняли так: «А это, ежели которая стерва больна, заразить может, ту расстреливаем!» Но, возможно, что это были лишь гнусные, подлые шутки двуногого зверя, наслаждавшегося страхом жертв и хотевшего еще оскорбить, унизить пленниц. По крайней мере, из партии, к которой принадлежала моя собеседница, ни одна женщина не была расстреляна. Зато мучения и насилия моя собеседница видела своими глазами, отчасти испытала. Видела она — очереди солдат, становившихся в затылок, — насиловать несчастных пленниц (две из них умерли), слышала подлые возгласы, одобрявшие одну из жертв, которая «двадцать третьего выдерживает», слышала грязные восторги этих скотов... Сама она каким-то чудом избежала этой участи, но не спаслась от другой муки: ее, в числе 18-ти других женщин, подвергли порке нагайками — гнусно и зверски, привязывали к скамейке и, заголив, секли беспощадно, под дикий гогот и рев совершенно обезумевшей толпы. О, Богоносец от Крафт-Эбинга! Непрощающим гневом горит сердце: яснее, чем когда-либо, ощущаю, что ненавижу — четко и холодно — этот проклятый, злобный, сатанинский народ, эту толпу бесстыжего зверя, извращенно-развратного, жестокого, подлого в самой субстанции своей. Им не «старый режим» нужен, а Навуходоносор какой-нибудь — только Великий Зверь может привести их в человеческий облик! И неужели они победили окончательно? Не верю, не верю! Это только Питер, изолгавшийся, проболтавший себя и Россию Питер! Страна не примет этого позора: в Москве действительно происходят крупные события: Родзянко, по слухам, образовал правительство, на улицах — бой. А главное — Он свободен! При первом известии о перевороте не то Духонин, не то Следственная комиссия освободила Его из Быхова, и сейчас Он на пути к Дону. Известие об этом я получил, когда у нас в столовой сидел поручик Верцинский (мне протелефонировал Мирский). Верцинский, услыхав, перекрестился и сказал: «Я не могу ждать от Корнилова ничего хорошего. Людей, близких к Верховскому, он, конечно, не примет. Но дай Бог ему всяческого счастья. Он один может спасти Россию!»