Вообще, вид у Думы самый безнадежный — эта сплошная плюгавость второсортных «партийников» на скамьях «отцов города» (о котором они не имеют ни малейшего представления), — какое-то Cafe Pantheon в ухудшенном издании, ибо без девочек. Этот «господин городской голова», похожий на Меламеда «уф серебряном чепу»[42] (и что за извращенная мысль возглавить русскую столицу жидами!) — все это ужасно{157}. Добра от таких «вождей» не жди! А между тем настроение для борьбы есть. Чувствую лично по себе: с той минуты, когда в редакцию ворвался Греков и с таинственно-радостным лицом, бросив нам: «Хорошие вести!» — вбежал в папин кабинет, я непрерывно ощущал тревожную радость ожидания и готов каждую минуту претворить это чувство в действие. Но скажите же, господа водители, как? Куда идти, кого бить? Ведь нельзя же ограничиваться нелепыми, в сущности, разоружениями отдельных красногвардейцев на Невском, как это случилось сегодня в 4 ч., когда толпа, возбужденная известием о взятии Царского Села, вдруг ринулась на каких-то двух парней, отобрала у них винтовки и набила им морды? Интересно, что подобные чувства ощущают и люди, стоящие гораздо левее меня. В кулуарах Думы встретил Федора Августовича Степуна{158}. Возобновили московское знакомство. Так вот, Федор Августович, демократ, чуть ли не с.-p., заявил мне: «Я всецело примыкаю сейчас ко взглядам партии Народной свободы. Теперь надо действовать решительно, спасать государство, а не зудеть о кровопролитии!»
В Москве и провинции дела большевиков тоже неважны; на Дону — Каледин{159} объявил себя носителем верховной власти и диктатором; в Киеве Украинская Рада не допустила переворота, и на всей Украине большевики владеют лишь Харьковом; в Саратове и Иркутске идет бой; сведения о большевицкой победе в Москве оказались брехней: битва продолжается, причем наши завладели Кремлем, но известие о правительстве Родзянко — неверно.