Конечно, ее затея с женским батальоном была чепуха, освященная лишь трагедией конца, ужасом октябрьской ночи на Дворцовой площади, — но, вместе с тем, были у Бочкаревой и пафос, и подлинное страдание за Россию, и большая любовь к ней, и, главное, — презрительная храбрость души: когда большевички, провокационно проникшие в батальон, попытались устроить там непотребство, она, недолго думая, приказала их разложить и всыпать каждой по 50 розог (а это было в июне 1917!); когда, при отправке ее батальона на фронт, рабочие начали забрасывать девушек-солдат камнями, Бочкарева выхватила шашку и одна ринулась на толпу. «Трудящиеся массы» бежали мгновенно и с излишней поспешностью.
Харцызск: идиотское впечатление — таможня и просмотр паспортов посреди России. Визы для въезда на Дон у меня не было (да и получить ее в Харькове невозможно, так как нет никакого учреждения, которое ее выдавало бы), но после разговора с казачьим офицером, предъявления документов — телеграммы от Войскового правительства, приглашающего редактировать «Донские Ведомости» и редакционного билета «Вольности», он стал любезен, повторял: «Милости просим на широкий Дон!», долго тряс руку. Сообщил: в Новороссийске уже высадились дикие новозеландцы (он почему-то полагает, что они черного цвета). Если так — мои надежды на Суллу опять повысились.
В буфете за завтраком (буфет весьма обилен — балыки, икра, и все недорого), разговор с тремя инженерами из Макеевки. Инженеры — мелкие, но настроены антибольшевистски до предела. /.../
О Макеевке (иначе, город Дмитриевск) говорят с сокрушением: шахтеры и рабочие спят и видят красные флаги, власть Советов и т.п. декларацион. Усиленно приглашали меня приехать туда с лекцией...
Дорога: отраднейшее впечатление настоящего порядка. Во всем сразу чувствуется, что здесь — не бутафория «неньки Украины», не «Веселая вдова», существующая милостью оккупантов, а некоторый, органически налаженный, свой собственный, от коренной почвы выросший строй. Впрочем, поезд идет скверно. В вагоне — антибольшевистские разговоры, — единодушие ровное: дама с перигидролевыми волосами, тихий спекулянт в рыжих гетрах, полька неизвестного звания и совсем молоденькая девушка, у которой убили жениха в Ледяном походе. Барышня произвела на меня впечатление огромное: когда рассказывала о гибели жениха, о бегстве из Тульской губ., где у них была разгромлена взбесившимся «богоносцем» усадебка, — сердце мое нестерпимо горело жалостью и гневом. О, Господи, «что они сделали с моею Россией!», как сказала Савинкову одна молодая девушка[56].
Поражала бедная барышня каким-то светлым приятием тяжкого пути своего: даже в рассказе о смерти жениха не слышалось ропота, а только пламенный порыв к жертвенности, к спасению Родины...
Да, пожалуй, именно такие праведные мальчики и девочки спасут нашу несчастную Блудодейницу — получше диких новозеландцев...
Декларациона в вагоне почти не приметно: только когда тихий спекулянт, прочитав в газете список новых расстрелянных «в порядке красного террора», начал возмущаться казнью нескольких женщин (в числе их погибла в Москве Л.Кастальская. Бедная Би-ба-бо![57] Что могло совершить это существо, столь далекое от политики? За что ей выпал венец мученицы?).
II. Дневник
Сегодня утром приехали в Новочеркасск с Севским. Немедленно отправились в редакцию, где я познакомился с редактором Н.А.Казминым — рыжебородым Сахаром Медовичем, который принял нас сверхлюбезно, мгновенно согласился на мои условия, выдал аванс, принял предложенные мною кандидатуры Бедова и Венского и долго извинялся, что редактор — он, а не я, объясняя сие исключительно своим казацким происхождением. Он обещал быстро найти мне комнату, пока же предложил приют у себя на квартире.
После редакции мы втроем направились на прием к Краснову. На площади перед атаманским дворцом к Севскому подошел какой-то необычайно уверенный господин в английской форме, говоривший громко и решительно. Физиономия его показалась мне знакомой. Услыхав, что Севский зовет его Алексеем Федоровичем, я догадался, что это — знаменитый Аладьин{203} — первый тенор российской левизны в 1906 году, а ныне губернатор той самой Саратовской губернии, которая некогда посылала его брать сверхреволюционные «до» в Первой Думе. Губернаторство его, впрочем, того же типа, что и гетманство Скоропадского: «Веселая вдова»...
На приеме у Краснова пришлось долго ждать. Севский познакомил меня с И.А.Родионовым, автором «Нашего преступления», ныне редактирующим в Новочеркасске мрачно-черносотенную газету «Часовой», в сотрудники коей следовало бы пригласить с того света Амана, Навуходоносора, Тита, Торквемаду — столь она антисемитична{204}! Несмотря на свою правизну, Родионов весьма тепло вспоминал моего отца, у которого когда-то начинал работу в «России». Мое сообщение о значительном поправении отца, а особенно о том, что отец сделался антисемитом, привело Родионова в полный восторг. Дальше разговор перешел на донские события. Родионов долго восхвалял организаторский талант Краснова, спел панегирик начальнику Донской армии ген. С.В.Денисову{205}, на коем сосредоточена вся ненависть и проклятия «донской оппозиции», и ожесточенно ругал Добрармию и Деникина за республиканизм. Уверял, будто бы своими ушами слышал, как Деникин однажды сказал: «Что бы ни случилось, — а династию Романовых восстанавливать я не охотник. Эта игра сыграна». Озлобленность Родионова против Добрармии, общая для всех правонастроенных казаков, огорчила меня донельзя: какое безумие подобная распря, раздор, политиканствующие дискуссии в столь тяжкий период, когда с красными далеко не окончено, когда опасности растут. Но в одном пункте я совершенно с Родионовым согласен: это вопрос о нашем фырканье на Краснова за «измену союзникам». Доктринерское непонимание обстановки. Сговор с немцами спас Дон. Это поняли те простые казаки Гундоровской станицы, которые, подняв восстание против большевиков, по постановлению станичного схода послали делегатов к приближающимся немцам с просьбою поспешить на помощь, но этого почему-то не хотят понимать очень умные люди в Екатеринодаре. А вместе с тем, патриотизм гундоровцев, нынче образующих один из лучших полков Донской армии — Гундоровский георгиевский, — конечно, вне всякого сомнения. Между прочим, Родионов рассказал о довольно злом mot Денисова. Однажды Драгомиров{206} в припадке раздражения назвал Донскую армию «немецкой содержанкою» за то, что она получает снаряды от немцев. «Позвольте, — ответил Денисов, — но ведь половину снарядов мы отдали вам. А скажите, как называются люди, с которыми содержанки делятся тем, что заработали?» Это очень нехорошо и зло сказано: мне определенно сделалось тошно и неприятно от этакого анекдота. Но, конечно, факт остается фактом: наличие немцев на Юге России не только спасло так или иначе связавшиеся с ними Дон, Крым и Украину, но в значительной мере способствовало и августовским успехам Добрармии. И политически, конечно, непримиримый антигерманизм Главного командования был ошибкой; Милюков в летней своей ориентации стоял на вполне земной, здоровой почве, тогда как «верность союзникам» всегда оставалась беспочвенною мечтою. Тем более, что весьма проблематична величина ответная — «верность союзников»; я лично не могу забыть ни петербургских разговоров во французском посольстве в ноябре 1917 года, когда нам рекомендовалось забыть все разногласия и, под руководством большевиков, идти в бой за «belle France», так как сия красавица есть ценность столь великая, что ради нее следует погибать, о себе не заботясь: одним словом — «dulcius et decorandum est pro Gallia mori»[58], — ни того, что летом 1918 года в Москве говорили военные представители союзников. Ведь даже Иван Николаевич Эрмеш, при всей его пламенной ненависти к большевизму, помню, никак не мог понять нашей непримиримости и находил, что если бы большевики разорвали с немцами, они мгновенно превратились бы в национальное русское правительство. А дурацкое восстание левых эс-эров привело милейшего Ивана Николаевича в превыспренный раж, и он искренне недоумевал, почему мы не хотим стать рядом с Кацом-Камковым{207}, Юрой Саблиным и Маруськой Спиридоновой (ведь они кричат «Долой Германию!» и убили Мирбаха). О совершенно таком же отношении к большевикам представителей союзников в период до Бреста говорил и Милюков на заседании к.-д. партии в Харькове, незадолго до моего отъезда. Любопытно, что, по словам Севского, ген. Алексеев, незадолго до смерти, подумывал о переговорах с немцами.
56
На этом восклицании был построен фельетон Б.В.Савинкова в "Русских Ведомостях" незадолго до гибели газеты (в мае или июне 1918 г.).
57
Л.В.Кастальская - молодая артистка кинематографа, хорошо ведомая всей московской "богеме", известная под прозвищем Би-ба-бо (хотя нисколько не походила на эту уродливую куклу и отличалась привлекательной внешностью). Расстреляна большевиками безо всякой вины, по какому-то доносу 4 ноября 1918 г. в Петровском парке.