— Что, Бонапарте, вы, кажется, начали прямо с Ватерлоо?
В другой раз один журналист осведомился, правда ли, что он в бою под Полтавой потерял двести пятьдесят семь пулеметов?
— Клевета буржуазной печати! — ответил Юрочка. — Не двести пятьдесят семь, а двести семьдесят пять!
Находился он в это время в опале у Кремля и весьма фрондировал, нарочно подчеркивая свое милосердие к белогвардейцам, предрекал Коммунии скорую гибель и настойчиво требовал продолжения войны с немцами до победного конца. Особенно ему хотелось нагрянуть на Финляндию. На митингах он уверял, что причиной этой пылкой воли является гр. Маннергейм — «мучитель Красной Финляндии», но в действительности, кажется, больше всего хотелось ему покорить под ноги финнов потому, что Робэн в это время бежала в Гельсингфорс.
Помню, тогда я с ним встретился: войдя к «Бому», я заметил Левушку Никулина{234}, он же Анжелика Сарьянова, сидящего с каким-то человеком во френче, и направился к нему. Узнав во френченосце Саблина, я хотел было на попятный, но было уже поздно. Юрочка встал и с крайне смущенным видом, растерянно улыбаясь и еще словно боясь протянуть руку, сказал:
— Вы меня, кажется, не узнаете? Саблин! А я вам привез привет от человека, которого считают мертвым, от Севского.
Я уже знал, что известие о смерти Севского ложно, но возможность поговорить с человеком, видевшим недавно Вениамина Алексеевича, потрясла меня и заставила как-то примириться с Юрочкой. Я поздоровался с ним, и мы говорили около часа.
В дальнейшем я, впрочем, стремился избегать этих встреч, но от сплетника Равича, шнырявшего везде и всюду, довольно подробно знал, «как живет и работает Юрий Владимирович Каталина».
Жизнь была безобразная, а работа одна: сломя голову носиться на автомобиле, ежедневно сшибая по «дежурной старушке». Ухаживал он тогда за Татьяной Павловой; Таня соответствовала: во-первых, она тогда собиралась бежать на Юг, и ей нужна была заручка, чтобы вывезти драгоценности, а во-вторых, — «са fait tant de plaisir et coûte si peu»[62].
Кроме того, устраивал какие-то афинские вечера, с выпивоном и кокаином, на которые собиралась компания аховая: махровое комиссарье, до знаменитого сотрудника Дзержинского — Делафара{235} (этот Делафар носил космы до плеч, бархатную куртку, писал стихи и уверял, будто бы он — французский маркиз, потомок крестоносцев; полагаю, что крестоносцем он был наоборот: те — шли в Палестину, а он — вышел из Палестины) включительно — с одной стороны, а с другой — девчонки от «Бома», маленькие артисточки кино и миниатюр, консерватории и т.п., «Мими и Мюзетты» московской богемы. Принимая во внимание тогдашнее настроение Мими и Мюзетт, соединять их с коммунистами было далеко не безопасно. Однажды едва не «кончился пир их бедою»: Делафар, опоздавший на вечер, почему-то отказался от водки. Одна из Мюзетт тогда довольно резко ему бросила:
— Видно, много крови выпил со своим Дзержинским, что не хочешь человеческого питья?
Делафар рассердился, и Саблин, чтобы замять скандал, попросил Мюзетту спеть что-нибудь.
— Спеть? — уже почти обезумевшая от кокаина и гнева, завизжала Мюзетта. — Хорошо, я спою! Я с-п-о-ю!
И, поднявшись, запела... «Боже, Царя храни!..» Мгновенно все остальные Мюзетты вскочили и поддержали певицу. На счастье, комиссары сидели за столом без оружия. Иначе, вероятно, Мюзеттам пришлось бы тут же окончить свой бабочкин, легкомысленный век. Делафар и другие большевики заметались в полной ярости, вопя: «Арестовать! К стенке! Шомполами!» К счастью, Саблину удалось завладеть положением, как-то навести порядок без кровопролития... Но с тех пор вечера прекратились.
Во время дурацкого восстания левых эс-эров Саблин оказался единственным умным человеком среди этого ослиного табуна. А именно, когда повстанцы взяли в плен Дзержинского, он настаивал, чтоб этого мерзавца немедленно повесить, и указывал для сей цели на весьма уютную акацию во дворе Покровских казарм. Болваны его не послушали, посадили Дзержинского в казарму под охраной матросов, а через два часа Дзержинский, распропагандировав своих сторожей, ударил повстанцам в тыл.
После усмирения восстания Саблин бежал на Волгу, где пытался войти в сношения с самарскими учредиловцами. Из этого ничего не вышло. Арестованный в Саратове, он был доставлен в Москву, где просидел в тюрьме недолго.
В Харькове нежданно выплыл старый знакомец Юрочка Саблин. Такой же штукарь, как и раньше. Перед приходом добровольцев сидел в тюрьме за то, что на заседании Совдепа, прочитав прокламацию Махно с призывом «рiзати паниiв, попiв та жидiв», заявил буквально следующее: