Нестерпимы совершенно две вещи: грязь, которую бульварная печать выливает на императрицу, раскапывая всякие мерзости про Распутина, и уличные мистики у памятника Пушкину, где часами, с утра до вечера, толпа слушает нескладные речи доморощенных Катилин. Боже, что они несут. Что они несут! Вообще, все это невольно заставляет припоминать стихи Мережковского: «Но дурак никогда и нигде не умрет, но бессмертна лишь глупость людская». Сегодня распространились слухи о большой победе на фронте (дай-то Бог!) и о революции в Германии (ну, это чистейшее арапство!)
Общее собрание литераторов в Юридическом собрании. Вопрос о захвате «Русского слова» и «Русских ведомостей». Два сотрудника последних приняли участие в захвате и помогали захватчикам печатать их воззвание. Собрание крайне бурное. Сотрудники «Русских ведомостей» оправдывались тем, что захватчики были вооружены, что сейчас — революция и что редактор Максимов — эксплуататор и буржуа. Им не дали договорить. Алеша Толстой барским баском рявкнул: «Что за хамство!», поднялся шум и иеремиады{42} социалистов прекратились. Кто-то попытался заикнуться о «заслугах пролетариата», но Бальмонт живо его срезал, сказав: «То, что случилось, — было единым в своей красоте порывом всех, — и никто, никто не смеет приписывать это только себе!»
Настоящая буря началась при обсуждении вопроса о «Русском слове». Крайне резкую речь произнес Раецкий, донельзя недружелюбно встреченный социалами. Его, не менее резко, поддержала Кускова{43}. Затем выскочил Костя Новицкий, которого прогнали, едва он заикнулся о классовом составе аудитории. Вид у Кости был лохматый и дикий, глаза горели, как у безумного. Удивил меня Осоргин{44}. Говорил очень уклончиво, чуть ли не оправдывая захват. Резолюцию приняли крайне резкую и назначили комиссию, которой поручили заняться «выставкой» захватчиков. Социалы ужасно хотели провести в комиссию Фриче, но мы его дружно провалили. Избраны — Кускова, Мельгунов{45}, Раецкий. /.../ Вечером пошел к Наташе Мануйловой[19], на мануйловскую квартиру; застал там Нину Александровну, жену Александра Аполлоновича{46}, только что приехавшую из Петербурга и уезжающую обратно. По ее словам, жизнь в Питере входит в свою колею. Не нахвалит Керенского: большая умница, единственный, кто может сдерживать крайних. Затем явилась Н.Н.Волохова{47}, сводная сестра Н.А. Эта меня разочаровала: она — интересная, но, как я ни вглядывался в нее, никак не мог почувствовать то, что таким гениальным порывом вырвалось у Блока:
Взор мой — факел — в выси кинут,
Словно в небо опрокинут
Кубок темного вина!
Был там еще присяжный поверенный Луи, очень остроумно говоривший очень пессимистические вещи. В армии, действительно, деется нехорошее: убийство Непенина{48} в Гельсингфорсе, кронштадтские своевольства и все растущая грубость солдат в отношении офицеров не предвещают ничего доброго.
Театры на этой неделе закрыты: соблюдают Крестопоклонную{49}. Это подчинение еще не отмененному закону, за нарушение коего никто не стал бы взыскивать, мне очень нравится. /.../
Прочитал в «Известиях» телячий восторг по поводу того, что, когда Николай здоровается с солдатами, они ему отвечают: «Здравия желаем, господин полковник!» Не люблю я Николая, но такое отношение к нему и, в особенности, радость по этому поводу — хамство. Николай — не низверженный монарх, а отрекшийся, и сохраняет все права на внешний почет. Тяжко и неприятно это русское неуважай-корытство! Вообще поразительно моментальное исчезновение русского монархизма: у Николая не оказалось ни кавалеров Карла I, ни швейцарцев Людовика XVI. /.../ За последнюю неделю я слышал монархические речи лишь от молодых женщин, более или менее легкомысленных /.../ Но они, конечно, не в счет. Что это значит? Действительно ли монархия так прогнила, что от нее отвернулись даже самые ей близкие люди, всем ей обязанные? Или это просто слабость душевная заставляет людей бежать за успехом? Я еще могу понять Кирилла Владимировича{50}, нацепившего красный бант и приведшего флотский экипаж в Думу. Здесь могли быть «орлеанские мечты». Но как квалифицировать поведение конвоя, пальцем не шевельнувшего для защиты Николая?