XIX. ПЕРИОД ПОБЕДЫ
(Май—июнь 1919 года)
Освобождена Константиновская молодецким ударом Донской флотилии. Для характеристики, насколько обрыдли большевики населению, примечателен такой факт: в Константиновской имелся урядник, которого в станице ненавидели, — мерзавец и взяточник. Так вот, этого-то мерзавца население на руках пронесло по улицам городка, восклицая: «Ура!» Севский, мать которого все большевистское время оставалась в Константиновской, рассказывает много любопытного о времени владычества красных в станице. Взял ее, оказывается, константиновский уроженец, из иногородних, хулиган-мальчишка, выгнанный из реального училища, Костька Пулаткин. Вступив в станицу во главе непобедимой армады рабоче-крестьянского войска, сей воевода (от роду 23 года) первым делом послал некоей константиновской барышне, за которой прежде ухаживал и был отвергнут, следующую цидулу амурного характера: «Дорогая Леля! Предлагаю Вам руку и сердце. В случае отказа — расстрел!» Барышня ответила согласием (довольно естественным), но поставила непременным условием венчание в церкви. Костька условие принял, заявив, что и он сам «собачьего обычая не хочет и не терпит». Обстоятельства свадьбы — нечто гомерическое: Костька прибыл в церковь в фаэтоне директора того самого реального училища, из коего его некогда выставили, запряженном тройкою белых коней и покрытом коврами. Причем рядом с Костькой стоял граммофон, который, все время, заводимый Костькой, гремел: «Славься ты, славься, наш русский царь!» После свадьбы состоялось грандиозное пьянство, окончившееся скандалом. Молодой произнес тост за революцию, закончив его патетическим возгласом: «Бей жидов!» и немедленным выявлением сего принципа в действии — заушением сидевшего рядом с ним еврея-комиссарчика. Возникла перестрелка, во время которой было двое раненых тяжело и изрядно поцарапана новоиспеченная Madame Пулаткина. Неудивительно поэтому то чувство сожаления о муже, которое теперь выказывает эта дама:
— Ах, зачем Костьку не поймали белые! Теперь бы его вздернули, я была бы вдова, — а то так неудобно: замужем за большевиком и развестись с ним, проклятым, не могу! /.../
Новая победа! Блестящей кавалерийской атакой корпус Врангеля расколошматил большевиков под Великокняжеской (сам Врангель, со стеком в руке, скакал на левом фланге). Событие это, по словам авторитетов, крупнее Торговой: это полный разгром всего левого большевистского фланга, открывающий нам путь на Царицын. Успешны наши действия в Донбассе. А в Крыму большевики напрасно пытаются взять Керчь. Не помогла им даже хитро задуманная операция с каменоломнями: они проникли в город неожиданно, из-под земли появившись в самом центре его (выходы из каменоломен в Керчи имеются чуть ли не в каждом дворе), но наши спохватились вовремя и живо ликвидировали безобразие. Жаль только, что все-таки большевикам удалось убить кое-кого из офицеров. В числе других погиб представитель нашего Освага — капитан 2-го ранга Белли. Его убили, очевидно, с заранее обдуманным намерением, ибо во время нападения он не был дома, но убийцы, несомненно, знавшие обстоятельства его жизни, бросились к одной даме, у которой должен был находиться Белли. Даме этой едва не удалось спасти его, уверив убийц, что при первых же выстрелах он выбежал на улицу. Но, к сожалению, Белли, будучи человеком очень храбрым, вместо того, чтобы спокойно сидеть в шкафу, куда его спрятала дама, выскочил из своей засады и с криком: «Вот вам, мерзавцы!» ухлопал одного из красных. Конечно, остальные его убили. /.../
Вчера — великое торжество: освящение первого агио-поезда. Поезд обставлен прекрасно с внешней стороны, но сомневаюсь, чтоб внутренняя соответствовала. Гримм ничего умнее придумать не мог, как этим агио-поездом дать взятку «Вечернему времени», ожесточенно травившему Пропаганду (entre nous soit dit[76], не без оснований): начальником поезда назначен Ксюнин{265}, и сегодня «Вечернее время» сразу сбавило тон. Сам Ксюнин, пожалуй, еще не большая беда: он из сословия de prokhvosti, но умен, хороший организатор, талантливый журналист. Ужасно его окружение: Ведов, Казмин и т.п. арапы. Торжество освящения с молебном и последующим пышным завтраком (с шампанским etc.) мне не понравилось (конечно, sauf salnipauf[77], как всегда на пропагандных веселостях — великолепный). На торжество пожаловал и наш знаменитый министр-невидимка К.Н.Соколов, произнесший за шампанским страстную апологию деятельности нашего министерства. Речь была в высшей степени неубедительна: все упреки Отделу, увы! — слишком часто справедливые, К.Н.изволил объявить «недоброжелательством, злопыхательством» и т.д., — и так восхвалял нас, что можно было подумать, что только Освагу мы сейчас обязаны победою: не конница Врангеля, дескать, главная удаче причина, а наши брошюры и плакаты. Еще хуже была речь Казмина, который, нализавшись, вдруг выскочил, когда его никто не просил, и понес что-то сладко-медовое, гнусное донельзя и малопонятное.