Взятие Харькова принесло еще одну смерть — Н.Н.Синельникова, убитого на дуэли братом актрисы Валерской{271}. Валерская — жена Глаголина{272}, державшегося при большевиках ниже всякой критики, устраивавшего какие-то похабные и кощунственные зрелища, дружившего с Чекою и т.д. В день вступления добровольцев Валерская (ранее во всем соответствовавшая мужу) с цветами вышла встречать наших. Н.Н.Синельников подошел к ней и резко потребовал, чтобы она ушла, так как ей здесь не место. Брат Валерской, служивший офицером в наших войсках, тогда вызвал Синельникова на дуэль и убил его. Это возбудило большое негодование в офицерстве — из-за полубольшевички погиб замечательный человек, — и обратило внимание властей на всю эту историю. Глаголин сейчас арестован, идет следствие, но, вероятно, его оправдают[79].
Кстати о театрах: самый унылый трофей харьковской победы — труппа Художественного театра с Книппер и Качаловым, игравшая на гастролях в Харьковском театре и не эвакуировавшаяся с большевиками.
Дурацкая барановская история: ротмистр Баранов{273}, сын знаменитого нижегородского губернатора{274}, крайний монархист, не принимающий сейчас производства, потому что «чин имеет право жаловать лишь Государь Император, а не генерал-лейтенант Деникин», вызвал на дуэль Энгельгардта. Причина та, что, по мнению Баранова, Энгельгардт — автор «Приказа №1». Это совершенно дурацкая сплетня, конечно, но Баранов человек отчаянный, крепко стоит на своем и ничего не желает слушать. На днях Энгельгардт подписал так называемый «Приказ №2» — попытка (впрочем, довольно слабая и жалкая) хоть немного отвратить гибельные последствия подлого сочинения Нахамкеса и Соколова. Но Баранов ничего не желает слышать, вопиет на весь Ростов: «Энгельгардт — убийца тысяч русских офицеров!» и т.д. Положение бедного Бориса Александровича самое пиковое: с одной стороны, он, как офицер, не может отказаться от дуэли, а с другой, конечно, немыслима дуэль человека, занимающего столь ответственный и высокий пост, с обалделым безумцем. Деникин, говорят, распорядился арестовать Баранова, но приказ был потом отменен, отчасти по просьбе Энгельгардта, отчасти по настоянию некоторых сочувствующих Баранову офицерских кругов. В общем — глупо и ненужно.
Первый выезд агио-поезда — сплошной позор. Приехали в Великокняжескую[80], только что освобожденную от большевиков, голодную, — и ничего лучшего не придумали, как пригласить находившихся в это время в станице двух английских летчиков на пиршество и перепиться на глазах у собравшегося около поезда народа до положения риз. А напившись, устроить уже совершеннейшее неприличие: выпустить Ведова и сволочь Казмина с речами. Оба пьяные несли какую-то околесицу. Ведов читал стихи совершенно нецензурного содержания, а Казмин, забравшись на крышу вагона, вдруг заорал: «Да здравствует советская власть!» Тем не менее, вместо того, чтобы репрессировать этот безобразный состав, они получили высочайшее одобрение Шлее и Гримма и теперь поговаривают об образовании второго агио-поезда, во главе коего станет такой «шейх арапского племени», как Владимир Ленский. Кроме того, будет еще агио-пароход по Дону, а у многих слюнки текут при мысли о морском агио-пароходе. Это затея совершенно арапская. Предполагается взять один из пароходов «Ропита» и, соответственно украсив его агитационными картинами, плавать за границу, на предмет обработки европейского общественного мнения. Но сила тут не в общественном мнении, конечно, а в том, чтобы заняться контрабандой: вывозить за границу зерно, табак, получать заграничные товары и вообще спекулировать... /.../