Клуб был похож на большую фанерную будку, приспособленную под место отдыха для читателей "Плейбоя". Хью Хефнер был одним из тайных властителей Вьетнама. В зале стояли банкетки с подушками из синтетического шелка, звукоусилительная аппаратура, прожекторы с светофильтрами, рассеивающие фиолетовый свет. В баре имелось пиво всевозможных сортов, фруктовые соки, молочные коктейли. Здесь тоже почти не было женщин, только военнослужащие сотрудницы информационных центров, жившие своей жизнью среди громадной массы мужчин, и еще вьетнамские подружки, которых при входе на территорию курорта сто раз тщательно проверили и обвешали сотней пропусков. Как ни удивительно, в клубе царила атмосфера приятной раскованности. Морские пехотинцы приходили туда, чтобы выпить, покурить травки — в общем, приятно провести время. Они играли в каникулы. Они не могли опомниться от счастья, что остались в живых.
Я пил коктейль, когда в бар вошла Кейт. Она раздобыла в военном универмаге в Дананге одежду, которую покупали молодые вьетнамки, желавшие быть похожими на американок: зеленую мини-юбку, белую майку, босоножки на высоком каблуке. В пересчете на пиастры это не стоило ничего, в Дананге можно было одеть целый батальон стриптизерок для клуба "Сансет". И вот Кейт вошла в клуб в этом наряде, морпехи пожирали ее глазами, она подошла ко мне и гибким движением опустилась на банкетку. Я понял, что она хотела этим сказать: "Жизнь военного корреспондента, неустроенная, полная опасностей, наложила на меня свой отпечаток. Ты принимаешь меня такой, как есть, но я могу быть и другой, вроде тех брюнеток в мини-юбках, которые извиваются на обложках пластинок Джонни Риверса, я знаю толк в неожиданных оттенках, смелых сочетаниях, раз-два-три — и сейчас мы будем в Неваде". Кто-то поставил на проигрыватель пластинку со старой медленной мелодией "Посмотри на пирамиды вдоль Нила", я повел Кейт на танцевальную площадку, освещенную фиолетовыми прожекторами, похожую на аквариум, — казалось, мы попали в Лac-Beгас; она закинула руки мне на шею, это было чудесно. И мы кружились, как будто бы дурачась, а на самом деле влюбленные и счастливые, и, когда я ее поцеловал, за столиком, где сидела большая компания морпехов, раздались аплодисменты. Перед ними разыгрывалась самая трогательная сцена романтической комедии — французский поцелуй под музыку. "Y por la noche, senora, mucho amor"[39].
Назавтра мы вернулись на этот громадный пляж. Я почти забыл о Нью-Йорке, но Нью-Йорк напомнил о себе. Крошечный коттедж содержался в безупречном порядке, там был внушительный запас еды: консервы и напитки, шоколадки "Херши" и пиво "Будвайзер", ящики кока-колы и коробки с крекером, банки с фасолью и рыбным супом. Вместе с Кейт я покурил травку, от которой медленно погрузился в блаженно-расслабленное состояние. Казалось, небо ласково гладит меня. Горы провианта приобретали схематичные, геометрические очертания, они были такие яркие, блестящие, металл консервных банок сверкал как хромированные детали кадиллака. Мало-помалу мой взгляд сфокусировался на одной из банок. Красно-бело-желтая этикетка, слово "суп" в черной рамочке. Жестяной цилиндрик постепенно утрачивал выпуклость, делался плоским, теперь я различал только одну банку, вобравшую в себя все остальные, идеальную банку супа "Кэмпбелл", запечатленную на полотне: там, на краю данангского пляжа, висела картина Дреллы.
Я вспомнил, как однажды разглядывал эту картину в мастерской на Сорок седьмой улице. Я закрыл глаза — и увидел Тину.
Мы провели в Чайне-Бич четыре дня, а потом до нас стали доходить тревожные слухи: в районе Кам Ло произошло серьезное столкновение, десять морских пехотинцев погибли в засаде, причем в периметре, который, как считалось, был под контролем. На базе в Дананге поблескивали стальными деталями корпусы вертолетов. Когда я садился в "Чинук", у меня мелькнула мысль: не может быть и речи о том, чтобы вернуться в западные города или хотя бы представить себя перед небоскребом на Гудзоне или в такси на бульваре Осман. Мы были по ту сторону. Как бы ни сложилось мое будущее, этого у меня уже не отнять: я изведал полноту жизни, ночи, когда мы были безмерно далеки от всего — от денег, зависти, алчного собственнического инстинкта. Вьетнам стирал черты лица, это была самая чудовищная из войн, все сводилось к голой сути вещей. Но именно потому, что каждый день мог стать последним, у вас выделялся адреналин, приливал мощной волной, как перед самым концом. Привычные реакции, общепринятые ориентиры — от них не осталось и следа. В тот миг, когда мир покрывался трещинами, словно пробитое пулей стекло, надо было не только научиться видеть его таким — надо было еще и убрать осколки. Все это могла выразить музыка. Самое стойкое и самое глубокое впечатление, какое осталось у меня от Вьетнама, — это музыка Джими Хендрикса. И не только потому, что слушателю кажется, будто он попал в пекло, пережил бомбардировку напалмом. Его песни говорят о бесконечности. Между 1966-м и 1970-м с этим полуиндейцем что-то произошло. Хендрикс постепенно уходил из мира людей навстречу чему-то неведомому, прекрасному. Вьетнам — край муссонов, сырой и влажный, но вы можете вернуться оттуда таким, словно вы прошли через пустыню. Жажда, горечь во рту, опыт общения со звездами.