В Сайгоне мы видели все разновидности грязных сделок, на какие толкает людей любовь. Торговые соглашения, приводящие к брачным союзам, многоликая ложь, тела, за деньги обращенные в безвольный инструмент. Некоторые жены французских колонистов со временем становились развратнее любой профессиональной шлюхи в Шолоне. В борделе, по крайней мере, все было понятно: купля-продажа без лишних слов, отсчитал пиастры — и в постель. Ни капли лицемерия.
Там я стал мечтать о любви, любви искренней, но свободной от приступов щепетильности, от психологического расчета, от нервической скованности, которыми бывают отравлены романтические отношения на Западе. Возможно, Тина завораживает меня все сильнее именно тем, что с ней можно скользить по поверхности.
Вчера вечером мы устроили автогонки по дороге в Остию. Выехали с пьяцца Монтечиторио в полночь. Часовые в будках у здания парламента с завистью смотрели на наш кортеж. Вальтер посадил на заднее сиденье своего мотороллера красивую брюнетку по имени Марилу, которая то и дело громко хохотала. Один немецкий актер, Руди, ехавший в мощной, ревущей машине, прихватил с собой молодого механика-итальянца. А со мной ехала Тина.
Когда мы проезжали по Корсо, треск моторов эхом отдавался в этой узкой, как ущелье, улице с высокими домами. Мы медленно вереницей обогнули Капитолий, а затем уже поодиночке рванули к пригородам. Машины обгоняли друг друга, сдавали назад, проскакивали одна перед другой. Желтые полосы на дороге убегали из-под колес. Вальтер вдруг дал газ. Я тоже поехал быстрее. Руди отставал, но, по-моему, его больше занимал механик, чем гонка.
Моторы натужно ревели. Здесь уже гудрон автострады освещали только наши фары. Я несся все быстрее, в каком-то опьянении, чувствуя полноту жизни.
— Faster, faster! [12] — кричала Тина.
Задние фары мотороллера высвечивали на дороге узкую полоску, по которой я ориентировался как мог — вправо, влево, теперь прямо, дать газ.
— Faster!
Впереди был поворот, я убавил скорость, а немец попытался со мной поравняться. В зеркале заднего вида мелькнули радиатор и слепящие фары его машины. Тогда я выжал из мотора все что мог и сумел вписаться в поворот, оставив Руди далеко позади, но Вальтер не сдавался, он ведь еще и знал эту дорогу лучше всех нас. В какой-то момент он остановился и поднял руку. Гонка была окончена.
Мы развернулись и поехали обратно в Рим. Три машины ехали одна за другой, как взмыленные скаковые лошади, которые возвращаются в конюшню. Лицо овевал упругий ночной ветерок. От дороги пахло кипарисовыми шишками: эти маленькие шарики десятками падают на асфальт, и их расплющивает колесами. А ночь вокруг распространяла терпкий и сладкий аромат, чуть отдающий мятой: он одурманивал, как запах клея.
Напоследок мы заехали в клуб «Ругантино». Немецкий актер и его механик куда-то исчезли. Вальтер прижимал к себе Марилу. Мы пили. Оркестр играл песню, которую все время крутят по радио, потому что ее поет Джеки Чейн, бывшая подружка Тони Армстронга-Джонса.
Мост Святого Ангела. Полночь. Тина снимает туфли и влезает на перила. Прожекторы, установленные под арками моста, освещают ее снизу. Она раскидывает руки, словно канатоходец, и медленно, осторожно делает несколько шагов вперед. Сияет луна, и кажется, будто между двумя статуями ангелов крадется эльф. Внизу медленно течет темная вода. Но я знаю: она не упадет.
Ватикан сообщает о выпуске двенадцати долгоиграющих пластинок с записью четырех Евангелий. Время воспроизведения — пятьсот минут.
Ночь в Риме принадлежит варварам. Утро — верующим. Когда утром я еду в корпункт, то по дороге встречаю священников в сутане, катящих на велосипедах. Группы монахинь тихо, как мышки, семенят к монастырям на Авентине. Паломники из всех стран мира стекаются к стенам Ватикана. Испанские священники с черными, фанатично горящими глазами ведут за собой юных школьниц в белоснежных блузках, с гребнями в волосах, как у андалузских танцовщиц. Африканские семинаристы идут в сопровождении белых наставников с длинными седыми бородами: огромный крест, который висит у них на груди, похоже, служит им компасом. Коротко стриженные американские католики прямо-таки пылают энтузиазмом, кажется, они готовы вскарабкаться на купол собора Святого Петра, словно это пик Маккинли. Французы из провинции, в грубых ботинках, с дорожной флягой через плечо, в руках — последний номер газеты «Отважные сердца». Все они собираются на площади под хоругвями и портретами папы Иоанна XXIII, целуют медальоны, прикрепленные к четкам, и бодро спускаются в катакомбы. Под беспорядочный звон колокольчиков в разные стороны движутся процессии, словно полчища сороконожек ползут, подняв усики к небу.