— От многих приходится слышать, что отдельные сцены фильма напоминают праздники у князя Бьондани. Эти разговоры дошли до князя, который якобы высказался так: „Знатному человеку важны события, а его лакею — повод для сплетен“.
— По мнению Альбертини, достовернее всего Феллини удалось показать „журналистское сафари“. Сегодня фотографы больше всего стремятся запечатлеть человека в момент, когда он испытывает страдания (сверкание вспышки, рука, поднятая, чтобы заслониться, гримаса боли). Главное — не портрет, а эффект неожиданности. Но от страданий не так уж далеко до смерти. В условиях гражданского мира папарацци хотят найти шокирующие сюжеты, подобные тем, что Роберт Капа снимал во время войны в Испании. Самый желанный трофей — это фотография умирающего. И они его получили — у них появилась возможность сфотографировать Пия XII на смертном одре».
Очень интересная статья Моравиа. Он говорит, что в «Сладкой жизни» чувствуется «александрийский» дух: сексуальная распущенность, иррационализм, жестокость, космополитизм, скрытый мистицизм, жажда запретных удовольствий, эстетизм, бесплодие.
Я прослушиваю магнитофонную ленту, на которую десять дней назад записал разговор с Тиной.
— Что ты делала вчера ночью?
— Ничего. Заехала в «Кафе де Пари». Там был один берлинский кутюрье, Ули Рихтер. И еще две девушки.
— Кто такие?
— Не знаю. Одна итальянка в жемчужном ожерелье. Другая — тоже итальянка.
— Как она выглядела?
— Я забыла. Помню только крупный жемчуг на той, другой.
— И куда вы пошли потом?
— У него была машина. Он повез нас на вечеринку.
— А что было на вечеринке?
— Все танцевали ча-ча-ча.
— Тебе там было хорошо?
— Как всегда. Все кругом веселились.
— Тебе тоже было весело?
— Не знаю. Я просто была там.
— Ты танцевала?
— Да.
— С кем?
— С Ули.
— Только с ним?
— Нет, с другими тоже. Они здорово танцевали.
— А две итальянки?
— Они куда-то делись. Я их больше не видела.
— Неужели ты весь вечер танцевала?
— Да. Почти весь. А потом подсела за какой-то стол.
— Кто сидел за этим столом?
— Какие-то незнакомые люди.
— Они с тобой говорили?
— Да, один тип пытался поговорить.
— И что?
— Я его не слушала. Он мне не понравился.
— Почему?
— Ну, такой надоедливый. Противный.
— Что это значит — «противный»?
— Некрасивый.
— Тебе не нравятся некрасивые мужчины?
— Да.
— Но тебе хочется, чтобы они на тебя смотрели?
— Да.
— Тебе это нравится?
— Да.
— Почему?
— Не знаю. С одной стороны, хочется от них спрятаться, а с другой — хочется, чтобы они на меня смотрели.
— Нравится, когда на тебя смотрят?
— Да.
— Закрой глаза. Что ты видишь?
— Закрыла. Ничего не видно.
— Ничего?
— Только какие-то линии. И точки.
— Попробуй подумать о чем-нибудь.
— О'кей, попробую. Я думаю, о том, что сегодня было очень жарко. Я слышу, как заводится и отъезжает машина.
— И все?
— Подожди. Возьми меня за руку, Джек.
— Взял.
— Я чувствую твою руку. И думаю: хорошо быть в Риме с тобой.
— Правда?
— Правда.
— Можешь открыть глаза. Что ты чувствуешь, когда на тебя смотрят?
— Это меня возбуждает.
— В самом деле?
— Да.
— И ты это показываешь?
— Нет.
— Ты считаешь себя красивой?
— Не знаю.
— Но ты очень красивая?
— Не знаю. Мне кажется, я не одна, меня несколько.
— Несколько?
— Ну, в общем, я — не всегда я.
— То есть на фотографиях — не ты?
— Да. Это не я. Это другая.
— Что за «другая»?
— Я ее не знаю.
— Как ее зовут?
— Тина. Как меня (смеется).
Тина вчера прилетела из Бейрута. Она довольна. Говорит, это вроде Сан-Ремо, только с небоскребами. Там большие деньги, много праздников, много лимузинов с шоферами в платках. В отеле «Сен-Жорж» ее пригласил за свой столик французский певец, чье имя ей ничего не говорило: Жан-Клод Паскаль. «Charming fag»[15] — так она о нем отзывается.