А вот и воплощение обреченности движется мне навстречу. Худая женщина. Ковыляющая походка. На руке надета корзина, полная каких-то лопухов, — рука ее тоньше, чем ручки корзины. Еще шаг, и она поднимет глаза. Куда мне деться? Куда мне спрятаться от ее взгляда?
Мне стыдно, что я рослая, сильная, молодая, белокожая.
Она едва приподнимает глаза. В то же мгновенье происходит нечто чудесное, настоящее чудо. Восковая бледность ее лица начинает озаряться улыбкой, еще более лучистой от морщин. Все растворяется в необъятности и лучезарности этой улыбки. До конца жизни буду возвращаться в нее и не исчерпаю до конца.
Одна обессиленная женщина улыбнулась мне, неизвестной иностранке. Где нашла она силы?
Надо было прожить мне все мои годы, чтобы дойти до такой улыбки.
Насильники хотят тушить огонь огнем, а разжигают его еще пуще.
В отеле меня встречают знакомые хрупкие девочки, обслуживающие неуловимо, предугадывая твое желание еще в зачатии. Все улыбается в них — мелкие шажки, ловкие, изящные руки, зубы, глаза, смолистый глянец волос.
Вхожу в гостиничную комнату как домой. Поворачиваю привычным жестом рукоятку вентилятора. Он раскручивается под потолком, как винт геликоптера, и обдает меня горячим ветром. Теперь я уповаю на свой опыт, а не на чужие советы.
В прошлом году у меня был целый список запрещенных вещей:
1. Не пить лимонад — заразно, дизентерия, холера.
2. Не пускать вентилятор — опасно, плеврит, воспаление легких.
3. Не открывать окна — комары, малярия.
4. Не купаться в жару — сердечный удар, инсульт.
5. Не ходить босиком — скорпионы, пиявки, змеи…
Как я не погибла в первую ночь, следуя этим напутствиям, не знаю. Умирая от жажды, смотрела на вспотевшие бутылки лимонада на столе, не притрагиваясь. Вся в поту в душную ночь смотрела на ванну и душ, не смея искупаться. Закрыла окно и опустила шторы, отгородившись от темноты. Не включила вентилятора. Комната превратилась в камеру пыток. Ходила по ковру, не смея снять спортивные башмаки. Героически выдержала. Наутро узнала от румынского журналиста, что все это было напрасно.
— Ну, не совсем напрасно, — добавил он, — хорошо для закалки воли!
Сейчас мне ничего не остается, как давать такие же советы вновь прибывающим, чтобы и они закаляли свою волю. Выпиваю залпом две бутылки лимонада и бросаюсь в ванну. Еще есть горячая вода в отличие от смутного времени сороковых годов, когда Грэхем Грин жаловался на холодную воду в гостиничных душах. Не успела смыть усталость и пыль ночного путешествия, опять сирены.
В прошлом году они были слабее, и я их частенько просыпала. Но сейчас они воют так пронзительно, что даже шум душа не заглушает их. В прошлом году можно было оставаться в номере, но сейчас горничная стучит в дверь, врывается и чирикает что-то угрожающее.
Натягиваю платье на мокрое тело и спускаюсь в знакомое убежище во дворе. Сейчас оно укреплено новым бетонным колпаком, на который насыпана земля, а сверху растет невинная травка. Дают тяжелую металлическую каску, настаивают, чтобы я ее надела. Надеваю, словно нахлобучиваю на голову всю тропическую жару.
В каске голова кажется пустой.
Все шумы, голоса, слова, мысли отдаются глухо, как в бочке. Мир делается непонятным, словно изолированным от тебя.
У входа в убежище вижу друзей Вьетнама, уже по-вьетнамски спокойных: видный австралийский журналист Бэрчет, в белой рубашке, седой, приветствует меня по-болгарски:
— До́бре до́шли![8]
Три молодые американки, приехавшие узнать своих соотечественников еще ближе. Одна из них, студентка из Детройта, успокаивает меня:
— Это ничего. Жить с такими американцами в одной стране еще страшнее.
Французский журналист в каске. Бэрчет нас знакомит.
Вот он живой, прославленный советский журналист Иван Щедров, проведший семь лет во Вьетнаме, пересекший вдоль и поперек партизанские джунгли Южного Вьетнама, владеющий вьетнамским языком, как родным. Он меня спрашивает шутливо:
— Для кого пишете?
Этот вопрос бьет по каске как молоток. Стою оглушенная. «Для кого?» Для людей в комнатах, где самая большая опасность — это сквозняк. Вот и все, что может выдумать моя голова под каской.
— А вы что пишете?
— Телеграммы.
— В каком духе?
— «Жив, здоров, считайте меня коммунистом!»
Внутри, в самом центре убежища, у вентилятора сидят трое наших: делегация по строительству здесь болгарской больницы. Сажусь рядом с ними. Взглядом, опытным по софийским бомбардировкам, они оглядывают убежище: