– Значит, просто сочувствие такое, – сказал я. – С щепоткой НЛП-гипноза в придачу.
– По сути да. Мы говорим то, что слышали в фокус-группах. Типа, «на меня смотрят дети», «такой богатый выбор», «я не различаю цифр».
– А люди не перепугаются? – Я старался не подорвать его новообретенный авторитет.
– Уже перепугались. Мы это признаем, сводим их всех вместе и ведем дальше, к вещам типа «они думают, я не могу решать за себя» и «чьи интересы они обслуживают?» И люди выходят из страха к праведному негодованию.
– К злости?
– Именно. – Алек взял меня под руку. – А едва мы запалили злость, можно их гнать, куда вздумается. Это когда парнишка подносит кусок торта ко рту, а мы накладываем фразочку типа «кто меня защитит?», «никто, кроме меня» или «я умею думать сам». В редких словах социальной рекламы Национального общественного радио[177] и в Сан-Франциско мы используем: «Если тебе хорошо, значит, все хорошо».
– И только-то? – Неубедительно. – И люди кинутся защищать онлайновые торги?
– Не просекаешь? Пацан. Он ест торт! Он на кухне, а родители ушли! Все складывается. Это шутка, это медиафишка, но это реально!
– Наверное. – На съемочной площадке блондин сидел в декорациях сельской кухни. Камера покатила ближе, парень медленно жевал шоколадный торт – кусок за куском. Затем поднял руку.
– Снято! – объявил голос режиссера. Помощник ринулся к площадке с большой алюминиевой мусорной корзиной.
– Что происходит? – спросил я.
Парень склонился над корзиной и выблевал пару-тройку кварт бурой жидкости.
– Ох, блин, – выругался я, еле подавив собственный рвотный рефлекс. Режиссер обернулся и сердито зыркнул.
Вся съемочная группа безмолвно и недвижно наблюдала, как мальчишка избавляется от торта. Когда судороги утихли, парень оперся локтями на корзину, вытер лоб и тяжело вздохнул.
– Малыш, ты в норме? – спросил режиссер. Пацан показал большой палец. Настоящий профи.
– Ну хорошо, – рявкнул режиссер. – Еще дубль! Грим!
Две женщины ринулись парнишке на помощь. Одна вытирала блевоту с губ, другая заново пудрила и румянила. Помощник поставил свежий кусок торта и убрал мусорную корзину. Режиссер покатил камеру, и все началось заново.
Тем временем в монтажной наверху лепили второй ролик – «Народ един, рынок один». Он базировался на другом потребительском открытии «ДДиД»: участники сетевых торгов страдают от эмоционального раскола. С одной стороны, их заваливают данными об инвестициях по самое не могу, и они уже боятся решать самостоятельно. С другой же стороны, они глубоко убеждены, что их шестое чувство – идеальный показатель шансов акций на успех. Избавившись от «тирании противоречивой информации», как выразилась Марта, они почувствуют, что свободны.
Творческое воплощение новых съемок не предусматривало. Вместо них использовалась нарезка знаменитых репортажей о восстаниях: демонстрация на площади Тяньаньмэнь, падение Берлинской стены, бдения со свечами на улицах Чехословакии, бунты против Всемирной торговой организации в Сиэттле и Широкополосный мятеж в Омахе. Поверх кадра бежали ярко-зеленые цифры НАСДАКовского тикера. Сцены становились ярче, и тикер начинал пульсировать в ритме сердцебиения, стук сердца все громче и громче. Голос знаменитой актрисы, игравшей капитана корабля в свернутом сериале «Звездный путь»[178], говорил за кадром: «Америка – древо, что корнями в морали, а ветвями в свободе. Мы единый народ, наша цель прекрасна. Мы достигнем небес, и тогда нас не остановить. Отпусти народ мой».
– Гениально! – провозгласил Тобиас Морхаус на следующее утро в шесть, когда мы прогнали ролики у него в конференц-зале. – Когда в эфир?
– Первый пойдет на финансовом канале «Си-эн-эн» с сегодняшнего утра, – просиял Алек. – Второй сегодня появится на крупнейших каналах в новостях.
– Фантастика! – сказал Морхаус, перематывая пленку, чтобы посмотреть еще раз. – А где написано «Морхаус и Линней»? Вы там в конце добавили?
– В этом прелесть, пап. Мы это вообще нигде не пишем.
– Это что ж за реклама такая? – растерялся Тобиас.
– Ты вдумайся. – Алек поднялся и медленно обошел стол. – Не продвигается никакой брэнд. Реклама позиционируется как социальная. Благородный проект анонимной фирмы, которая просто и честно транслирует глас народа.
– Но как все узнают, что это мы? – Морхаус засопел. Креатив – само собой. Но платить большие деньги за анонимную рекламу – дурацкий бизнес в чистом виде.
– Ты что, не понимаешь? – Алек говорил на добрых пару октав выше обычного. – Вторичные СМИ! Это революционная кампания. Все захотят выяснить, кто делает рекламу. Будут расследования, сюжет в «20/20»[179], а потом какой-нибудь репортер – которого, ясное дело, мы и выберем, – «обнаружит»! – Алек нарисовал в воздухе кавычки. – И тут все на свете давай писать, что «Морхаус и Линней» так распереживались из-за свободы американской общественности от оков парализующего регулирования, что сняли рекламные ролики, не рассчитывая на вознаграждение!
– Ты как думаешь, Джейми? – спросил Тобиас чуть потише. – Сработает?
Алек даже не обернулся, не покосился, как он умеет – дескать, лучше со мной согласись. Но его затылок многое мне высказал.
– Я считаю, это прекрасно, – ответил я. – Мы получимся просто герои нашего времени.
– Или трусы. – Тобиас почесал волосатые костяшки. – Терпеть не могу стрелять из-за стенки по горшкам. Очень… неспортивно.
– Это новый мир, пап. – Алек сел напротив него. Я думал, он сейчас возьмет отца за руку. – Ты уж мне поверь. Это мой бизнес[180].
И тут я увидел в зеркальном стекле рыжую вспышку. Карла в биржевом жилете пронеслась мимо конференц-зала, показав нам средний палец. В кильватере летела ее грива.
– Что на нее нашло? – спросил Алек.
– Пойду узнаю. – Я вскочил и бросился следом. Может, Карла проглядела мое вчерашнее выступление насчет ебли из-за должности.
– Стой! – позвал я. – Карла!
Она остановилась, не обернувшись.
– Парни, вы нарочно так делаете, чтобы меня достать, правда? – Она чуть не плакала.
– Что такое? Карла, что мы сделали?
– Директорский туалет. Сам знаешь…
– Я не знаю. Расскажи. – Такая беззащитная.
– Вы сиденье не опускаете, – сказала она. – Намек, да? Что это – мальчиковая территория?
– Я вообще туда почти не хожу. А когда ходил, не знал, что надо сиденья опускать.
– Ну да, конечно. Я ваши игры знаю. Я записки посылала, между прочим. Кадровый отдел целиком за меня. Я, кстати говоря, засудить могу его жирную задницу.
– Из-за сиденья унитаза?
– Не сомневайся. И притом выиграю.
Секунду мы молчали. Я улыбнулся.
– Это не смешно, – упрямо сказала она, стараясь не растерять злость.
– Я понимаю. Прости.
– Все нормально. – Она уже успокоилась. – Побегу на биржу, а то до открытия не успею.
– Эй, послушай. – Оказывается, я взял ее под руку и теперь веду к лифту. – Вчера была полная дикость. Прости, если я…
– Ты был честен, Джейми. Это максимум, о чем я могла просить.
– Да, но я задумался. Мы ведь криво начали, понимаешь? Спутали бизнес с удовольствием и все такое. Я неправильно о тебе думал.
– Нет, ты думал правильно. – Карла надавила кнопку «вниз». – У меня в голове бардак. Ко мне лучше не приближаться. Пусть полиция меня желтой лентой обмотает. «Не влезай – убьет».
– Не говори так. Ты красивая. И умная.
– И в тридцать три все равно очень одинокая.
Открылся лифт. Вот-вот упущу момент. Меня понесло.
– Карла, слушай. У меня есть корпоративные билеты на завтрашний вечер. Почему бы нам не сходить на баскетбол?
177
Сеть радиостанций, чья реклама называлась «поддержкой». Это сомнительное отличие, а также унылые балансовые отчеты позволяли якобы морально безупречной сети задирать нос. –
178
В те времена «Звездный путь» оставался феноменом более или менее незначительным по сравнению с тем, что мы видим сегодня. К описываемому периоду было снято лишь пять телесериалов и меньше десятка художественных фильмов. –
179
Новостная передача дочерней телекомпании «Диснея», тогда известной как «Эй-би-си». Название программы – тонкий намек на популярное в тот период оптическое тестирование. –
180
С расстояния в два столетия легко понять, как дурачили себя эти невежественные творцы последней эры фашизма. Но справедливости ради следует признать, что они страдали от той же культурной сумятицы, что и люди, на которых рассчитывали повлиять. Без фюрера или дуче во главе колонны, как им было распознать смысл собственного мошенничества? У них не было высшей власти, не считая самой экономики, и они понятия не имели, что сами несут за все ответственность. Они считали, что лишь реагируют на рыночные факторы – на силы природы. –