МЕНУЭЛИТА МЭРФИ
Родилась в миссии Сан-Педро.
Скончалась в ХЭРДИ-ГЭРДИ в возрасте 47 лет.
Такими, как она, битком набит ад.
Из уважения к чувствам читателя и нервам миссис Порфер не будем касаться тяжелого впечатления, которое произвела на всех эта необычайная надпись; скажем лишь, что лицедейский и декламационный талант мистера Порфера никогда еще не встречал такого быстрого и подавляющего признания. Следующее, что попалось под руку молодому человеку, орудовавшему в могиле, была длинная, запачканная глиной прядь черных волос, но это обыкновенное явление не привлекло особого внимания. Вдруг с кратким возгласом и возбужденным жестом молодой человек вытащил из земли кусок сероватого камня и, быстро осмотрев его, передал его мистеру Порферу. Камень загорелся на солнце желтым блеском и оказался испещренным сверкающими искрами. Мистер Порфер схватил его, наклонился над ним на одну минуту и бросил его в сторону с простым замечанием:
– Простой колчедан – золото для дураков.
Молодой человек, занятый раскопками, по-видимому, смутился.
Тем временем миссис Порфер, будучи не в силах дольше смотреть на эту неприятную процедуру, вернулась к дереву и села на его вылезшие из земли корневища. Поправляя выбившуюся прядь своих золотых волос, она заметила нечто, что показалось ей – и действительно было – остатками старого пиджака. Оглянувшись кругом, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за этим поступком, недостойным леди, она просунула руку, унизанную кольцами, в карман пиджака и вытащила из него заплесневевший бумажник. В нем находились: пачка писем со штемпелем Элизабеттауна, штат Нью-Джерси; кольцо белокурых волос, перевязанное лентой; фотография красивой девушки; фотография ее же, но со странно обезображенным лицом. На обороте фотографии было написано: «Джеферсон Домэн».
Несколько минут спустя группа встревоженных джентльменов окружила миссис Порфер; она сидела под деревом неподвижно, опустив голову и сжимая в руке измятую фотографию. Ее муж приподнял ей голову и увидел мертвенно-бледное лицо, на котором розовел лишь длинный, обезображивающий его шрам, хорошо знакомый всем ее друзьям, ибо его не могло скрыть никакое искусство косметики; теперь он выступал на ее бледном лице, как клеймо проклятия. Мэри Мэттьюз Порфер возымела несчастье скончаться.
Смертельный диагноз [43]
– Я не настолько суеверен, как кое-кто из вашей братии – люди науки, как вы любите себя называть, – сказал Ховер в ответ на обвинение, которого никто не делал. – Иные из вас, хоть и немногие, вынужден признать, верят в существ, которых вы сами не дерзаете назвать привидениями, и бессмертие души в целом. Я же не иду дальше утверждения, что живых людей иногда можно увидеть там, где их нет, но где они раньше бывали; там, где они жили так долго и, возможно, так насыщенно, что оставили свой след на всем, что их окружало. Я знаю: личность может настолько повлиять на обстановку, что и через продолжительное время образ ее будет представать перед глазами другого человека. Несомненно, личность должна быть правильного склада, и глаза зрителя должны быть определенного типа глазами – как, например, мои.
– Да, глаза правильного типа, передающие сигналы мозгу неправильного типа, – усмехнулся доктор Фрейли.
– Благодарю вас… Всегда приятно, когда ожидания оправдываются. Это касается замечания, которое, как я полагаю, вам подсказала ваша благовоспитанность.
– Прошу прощения. Но вы сами об этом заговорили. А говорить легко, не так ли? Быть может, вы окажете нам любезность и расскажете об опыте, который привел вас к этим заключениям?
– Вы наверняка назовете это галлюцинацией, – ответил Ховер, – но это не имеет значения.
И он начал рассказ.
– Прошлым летом, как вам известно, я отправился провести жаркий сезон в городке Меридиан. Родственник, у которого я планировал остановиться, заболел, и мне пришлось искать другую квартиру. После нескольких безуспешных попыток мне удалось снять пустующий дом, где до этого жил эксцентричный доктор Мэннеринг, уехавший несколько лет назад в неизвестном направлении. Даже его агент не знал, куда он скрылся.
Доктор сам построил этот дом и прожил там со своим престарелым слугой около десяти лет. Его практика никогда не была слишком успешной, а через пару лет и вовсе заглохла. Кроме того, он полностью удалился от общественной жизни и сделался отшельником.
Сельский доктор – практически единственный человек, с которым Мэннеринг поддерживал хоть какие-то отношения, – рассказал, что во время своего отшельничества тот посвятил себя единственной ветви науки и результаты своих исследований изложил в книге. Труд не заслужил одобрения его собратьев по профессии – они, естественно, сочли своего коллегу не вполне психически здоровым.