Тогда-то я покинул кладбище и навсегда уехал из страны. Дальнейшими подробностями я обязан своему праведному батюшке. Я узнал их из письма, которое он отправил из тюрьмы за день до того, как печальным образом окончил свои дни на виселице.
Рабочие продолжали копать, четыре епископа выстроились по углам могилы. В наступившей тишине, прерываемой лишь повторяющимся резким стуком заступов о землю, зазвучали торжественные молитвы и ответные песнопения ритуала Потревоженных, сопровождаемые просьбами, чтобы благословенный брат простил грешников за столь вопиющую дерзость. Однако благословенного брата в могиле не оказалось. Ее раскопали на целых два метра вглубь, но все старания были тщетны. Священники были в явном замешательстве, а народ и вовсе пришел в ужас. Вне всякого сомнения, могила была пуста.
После краткого совещания с верховным жрецом Губернатор приказал рабочим вскрыть еще одну могилу. Ритуал был отложен до того момента, пока из-под земли не покажется гроб. Но ни гроба, ни тела опять не нашли.
Церемония превратилась в сцену всеобщего смятения и переполоха. Люди кричали и бегали туда-сюда, размахивали руками, галдели. Все говорили одновременно, но никто никого не слушал. Некоторые сбегали за лопатами, пожарными заступами, мотыгами, палками, чем угодно. Другие принесли плотницкие тесла, даже стамески из мастерской по изготовлению надгробий и этими инструментами начали разрывать первые попавшиеся могилы. Остальные работали голыми руками, раскидывая землю с остервенением собаки, почуявшей сурка. Еще до заката большая часть кладбища была перевернута вверх тормашками, каждая могила была перерыта до самого дна, но тысячи людей продолжали, преодолевая измождение, бросаться на еще не вскопанные участки.
С наступлением ночи зажгли факелы, и в их зловещем свете обезумевшие смертные, похожие на легион чертей, исполняющих нечестивый ритуал, продолжили свой тщетный труд и не останавливались, пока не опустошили все могилы до одной. Но они не нашли ни единого тела. Ни единого гроба.
А объяснение тому до смешного простое. Важную часть моего дохода составляли поступления от продажи опытных образцов медицинским колледжам, которые никогда еще не были так хорошо обеспечены материалом и поэтому, в благодарность за мой вклад в науку, осыпали меня бесчисленными дипломами, степенями и членствами. Но их потребность в опытных образцах была скромнее того, что я мог им предложить: даже во времена самых расточительных экспериментов они не могли использовать и половины отходов моей врачебной практики. Но кроме этого, я владел одной из крупнейших мыловаренных компаний в стране. Непревзойденное качество моего «Туалетного Хомо» было подтверждено множеством святейших теологов, и у меня до сих пор сохранился сертификат с автографом Ванессы де Жиро, известной звезды мыльных опер.
Как чистили корову
У моей тети Пейшенс, которая жила на маленькой ферме в штате Мичиган, была любимая корова. Пользы от этого существа было мало, ибо вместо того, чтобы хоть в малом количестве дарить людям молоко и телятину, она всецело сосредоточилась на искусстве брыкания. Она брыкалась целыми днями и поднималась среди ночи, чтобы лишний раз взбрыкнуть. Она взбрыкивала на все подряд: на кур, свиней, столбы, камни, на пролетающих птиц и на рыб, выпрыгивающих из воды; для этой демократичной и лишенной предпочтений скотины все были равны и все одинаково достойны взбучки. Корова тети Пейшенс была подобна Тимофею [45], который «немало смертных в небеса вознес»; хотя, как выразился поэт более позднего времени, нежели Драйден, она делала это «намного чаще и куда сильней». Любо-дорого было смотреть, как она расчищает себе дорогу через густонаселенный скотный двор. Молниеносно чередуя удары задней правой и задней левой, она порой добивалась того, что в воздухе находилось сразу несколько единиц домашней живности.
Поражало не только количество, но и качество ее ударов. Куда там прочим коровам-дилетанткам, для которых искусство брыкания не стало делом жизни и которые брыкаются, так сказать, «на глазок». Раз я видел, как она стояла посреди дороги, будто бы погрузившись в глубокий сон, и машинально жевала свою жвачку, как можно жевать жвачку только дремотным воскресным утром. Рядом, в блаженном неведении о надвигающейся угрозе, погруженный в сладостные мысли о прекрасной возлюбленной, рыл землю огромный черный боров, размерами и внешним видом напоминавший годовалого носорога. И вдруг в одно мгновение, без всякого заметного движения со стороны коровы – тело и не колыхнулось даже, челюсти продолжали размеренно двигаться, – боров скрылся из виду, как и не было его. Только на бледном небосклоне обозначилось маленькое пятнышко, уносившееся в заоблачные выси со скоростью кометы и в один миг бесследно исчезнувшее за дальними холмами. Это, надо полагать, наш боров и был.
45
© Перевод. Л. Мотылев.
Тимофей – герой поэмы английского классика Джона Драйдена «Пир Александра», искусный музыкант.