Очевидно, прибыль с этого предприятия была не столь велика, чтобы соединить ущелье с одним из тех центров цивилизации, которые могли похвалиться хотя бы собственной лесопилкой. Тем не менее дом в ущелье стоял – точнее, не дом, а его остов. Дверь и оконная рама отсутствовали, а труба обвалилась, превратившись в неказистую груду камней, буйно поросшую травой. Простая мебель, если она здесь была, и нижняя часть обшивки были пущены охотниками на дрова. Похожая участь постигла и сруб колодца, который в то время, когда я туда прибыл, имел вид широкой, но неглубокой ямы.
Летом 1874 года я спустился в ущелье Макаргера по пересохшему речному руслу из узкой долины, где река брала начало. Я охотился на перепелов – и в сумке у меня было не менее двенадцати тушек, – когда набрел на дом, о существовании которого до тех пор не подозревал. Бегло осмотрев развалины, я продолжил свою довольно удачную охоту и на закате обнаружил, что нахожусь слишком далеко от ближайшего поселения и не успею добраться до него до ночи. Но у меня с собой была еда, а в старом доме можно было найти укрытие, если оно вообще нужно в теплые и сухие ночи у подножия Сьерра-Невады, когда путешественник может спокойно переночевать на подстилке из хвои.
Я люблю одиночество и ночь, поэтому без раздумий принял решение о ночлеге и к наступлению темноты уже приготовил себе в углу комнаты постель из веток и листьев и жарил перепела на огне, разведенном в камине. Дым выходил из разрушенного дымохода, огонь приветливо освещал комнату, и за ужином из жареной птицы и красного вина, заменявшего мне воду, которой не было в этой местности, я испытывал удовольствие, какого порой не бывает за лучшим столом и в лучших условиях.
Однако мне чего-то не хватало. Было уютно, но как-то тревожно. Я поймал себя на том, что оглядываюсь на дверной и оконный проемы чаще, чем того требовала обычная осмотрительность. За ними была непроглядная тьма, я не мог избавиться от беспокойства, и воображение заполняло окрестности дома враждебными существами из реального и потустороннего миров. Главными хищниками нашего мира были гризли, которые, как мне было известно, еще встречались в этих местах, а из потустороннего я больше всего боялся привидений, которые, по очевидным причинам, водиться здесь не могли. Увы, наши чувства редко признают законы вероятности, и в тот вечер вероятное и невероятное вселяло в меня равное беспокойство.
Все, кому довелось пережить подобное, согласятся со мной, что человек с меньшим страхом воспринимает реальные и воображаемые опасности ночи на открытом пространстве, чем в доме без двери. Я в очередной раз убедился в этом, лежа на своем ложе из листьев в углу рядом с камином, пока огонь угасал. Ощущение присутствия чего-то злого и угрожающего становилось все настойчивее, и я не мог отвести глаз от двери, все больше сливающейся с темнотой. И когда последний огонек мигнул и погас, я схватил ружье, лежащее рядом со мной, и направил ствол на теперь невидимый проем – большой палец на спусковом крючке, дыхание сбивается, все мышцы напряжены. Но позже я, устыдившись, отложил ружье. Чего и почему я боялся? Я, кому «образ ночи ближе, чем образ человека» [13], я, в ком доставшиеся нам от предков суеверия, от которых никто полностью не избавлен, только разжигали интерес и добавляли очарования одиночеству, темноте и тишине! Я не знал, чем объяснить свое глупое поведение, и все еще пытался докопаться до причин своего испуга, когда меня наконец сморил сон.
Я был в другой стране, в большом городе, где жили люди, похожие на моих соплеменников. Их речь и одежда не сильно отличались от наших – я не мог точно назвать различия, но знал, что они были. Главным среди всех построек был замок на высоком холме. Я знал его название, но не мог произнести.
Я шел по улицам – широким, прямым, с высокими современными зданиями – и по узким, темным, извилистым переулкам, зажатым между старинными домами, чьи стены, умело украшенные каменной и деревянной резьбой, покосились и почти смыкались у меня над головой. Я искал человека, с которым никогда раньше не встречался, но знал, что узнаю его при встрече. Мои поиски не были бесцельными и случайными, в них была определенная система. На перекрестках я сворачивал без малейших сомнений и продвигался по лабиринту запутанных переходов, не боясь потеряться.
Наконец я остановился перед небольшой дверью простого каменного дома, который, наверное, принадлежал искусному ремесленнику, и вошел без стука. В бедно обставленной комнате, куда свет проникал сквозь единственное окно с витражом из небольших ромбовидных стеклышек, сидели двое: мужчина и женщина. Они не заметили моего вторжения, как это часто бывает во снах. Они угрюмо сидели порознь, не занятые ни делом, ни беседой.