Почитав с полчаса, он, по-видимому, окончил главу и спокойно отложил книгу. Затем он встал, поднял этажерку, перенес ее в угол комнаты, поближе к окну, снял с нее свечу и вернулся к пустому камину, перед которым он раньше сидел. Минуту спустя он подошел к трупу на столе, приподнял покрывающую его простыню и откинул ее от головы; его взорам представилась масса темных волос и тонкое личное покрывало, сквозь которое черты лица покойника выступали еще резче. Заслонив глаза от свечки свободной рукой, он смотрел на своего недвижного товарища по заключению серьезным, спокойным взглядом. Удовлетворенный этим осмотром, он снова закрыл лицо покойника простыней и, вернувшись к своему креслу, снял с подсвечника несколько спичек, опустил их в боковой карман пиджака и уселся. Затем он вынул свечу из ее гнезда и критически оглядел ее, соображая, на сколько времени ее может хватить. Огарок был длиной не больше двух дюймов: через час он окажется в темноте! Он вставил огарок назад в подсвечник и задул свечу.
2
В кабинете врача на Керни-стрит вокруг стола сидели трое мужчин, пили пунш и курили. Время было позднее, около полуночи, но запас пунша был большой. Хозяином дома был старший из трех, доктор Хелберсон; они сидели в его квартире. Хелберсону было лет тридцать, остальные были еще моложе. Все трое были медики.
– Суеверный страх, который живые испытывают перед мертвецами, – сказал доктор Хелберсон, – страх наследственный и, увы, неизлечимый. Мы не должны особенно стыдиться этого. Человек, который боится покойников, виноват в этом не больше, чем в том, что он унаследовал от своих родителей неспособность к математике или влечение ко лжи.
Остальные рассмеялись.
– Значит, человек не должен стыдиться того, что он лгун? – спросил младший из гостей, который был, в сущности, магистрантом и не получил еще диплома врача.
– Мой милый Харпер, я ничего подобного не сказал, – возразил доктор Хелберсон. – Склонность ко лжи – одно, а лганье – совершенно другое.
– Но разве вы полагаете, – сказал третий собеседник, – что это суеверное чувство, этот неразумный страх перед покойниками, универсально? Я лично, например, не боюсь мертвецов.
Я так думаю.
– Тем не менее это чувство все же заложено в вашей природе, – возразил доктор Хелберсон. – Оно нуждается только в подходящих условиях, в «соответствующем сезоне» – как это называет Шекспир, чтоб проявиться каким-нибудь весьма неприятным образом и открыть вам глаза. Разумеется, врачи и военные сравнительно меньше подвержены этому страху, чем остальные люди.
– Врачи и военные? Отчего вы не прибавили палачей? Возьмем уж все категории профессиональных убийц.
– Нет, милый Мэнчер! Суды не дают палачам возможности настолько свыкнуться со смертью, чтобы относиться к ней с полным равнодушием.
Молодой Харпер, вставший, чтобы достать из ящика буфета новую сигару, закурил ее, вернулся на свое место и задал в довольно высокопарном тоне вопрос:
– Какие же, по-вашему, нужны условия, чтобы любой человек, родившийся от женщины, мог бы прийти к тяжелому сознанию своей причастности к этой общечеловеческой слабости?
– Ну, – ответил доктор Хелберсон, – я полагаю, что, если бы человека заперли ночью в темной комнате наедине с трупом, в пустующем доме и не дали ему даже одеяла, чтобы он мог укрыться с головой, – и он пережил бы эту ночь, не потеряв рассудка, – он был бы вправе считать себя не рожденным женщиной и даже не продуктом кесарева сечения, как Макдуф [20].
– Ну и нагромоздили же вы условий! – воскликнул Харпер. – Я думал, что вы никогда не кончите. Но хорошо! Я знаю человека, не врача и не военного, который примет все эти условия и пойдет на любое пари.
– Кто он?
– Его фамилия Джеретт, он недавно в Калифорнии, он мой земляк, из Нью-Йорка. У меня нет денег, чтоб примазать за него, но он-то охотно поставит за себя сколько угодно.
– Откуда вы это знаете?
– Да его хлебом не корми, только дай ему держать пари. А страх для него чувство неведомое. Страх представляется ему каким-то не то легким раздражением кожи, не то особого рода религиозной ересью.
– А какой он из себя?
Хелберсон, по-видимому, заинтересовался.
– Вылитый Мэнчер. Они могли бы сойти за близнецов.
– Я принимаю пари, – поспешно сказал Хелберсон.
– Очень благодарен вам за комплимент, – протянул Мэнчер, начавший уже дремать. – А мне можно будет тоже примазать?
20
Упоминаемый Бирсом персонаж трагедии В. Шекспира «Макбет» действительно не был рожден женщиной, а потому представлял собой смертельную угрозу для Макбета, которому суждено было принять смерть лишь от подобного лица, прочие же – пришедшие в мир естественным путем – не угрожали ему.