Пикантные фотокарточки, наподобие парижских, с дамочками, не соизволившими обременить себя хотя бы минимумом одежды, — ах, шалунишка Пров… В урну! Клочки бумаги с адресами и фамилиями… В урну! Не оставлять ничего от бывшего владельца, кроме денег, поскольку деньги — вещь безликая и уликой служить не могут, если номера кредитных билетов заранее не переписаны, а уж от Провушки трудно ожидать такой предусмотрительности.
Бумажные деньги оказались совершенно незнакомыми — сиреневые пятерки без изображений, как и рыжеватые десятирублевки, кредитки достоинством в двадцать пять рублей с портретом Суворова, в пятьдесят — с изображением Спасской башни Кремля. Двуглавый императорский орел, подписи кассира и банковского казначея. Надписи в основном знакомые — привычные, вот только ни словечка о том, что казначейские билеты обмениваются на золото… А вот и золото, пусть и в крайне малом количестве.
Он вытащил двумя пальцами из застегнутого на пуговку особого кармашка золотую монету, по размерам и весу абсолютно схожую с золотым червонцем Российской империи. Ну да, одна сторона практически такая же: двуглавый коронованный орел и надпись: «10 рублей 1936 г.». Только датой и отличается…
А вот другая сторона… Профиль незнакомого человека, определенно пожилого, без бороды с небольшими усами. Кто же это изволит быть здешним самодержцем? «Б.М.[1] Дмитрий I, император и самодержец московск.».
Интересно. Почему «московск.», а не «всеросс.», то есть — «всероссийский»? Не могла же здешняя Российская империя ужаться до одной Москвы? Ладно — сейчас этот ребус все равно не разгадать…
Переложив в брючный карман серебряную мелочь — идея замаячила! — он встал и спустился на первый этаж. Увидев в вестибюле слева аккуратный ряд высоких лакированных телефонных кабинок (телефоны внутри отлично видны через стеклянные двери), вдруг подумал… Гениальная мысль, право! Если с каретой что-то произошло, должно тут быть одно-единственное местечко, где ему в состоянии помочь. Конечно, там может быть все иначе, но суть-то… суть…
Он решительно свернул к высокой стойке, за которой выжидательно подался ему навстречу чистейше выбритый в безукоризненном фраке портье — этакий, как говорится, энглизированный:
— Слушаю вас, сударь…
Судя по мелькнувшей в глазах иронии, он отметил некую несуразность в одежде фон Шварца, но, разумеется, на лице это не отразилось. Опытная гостиничная обслуга в жизни повидала неисчислимое множество чудаков, престранных экземпляров человеческой породы, так что пренебрежем и притворимся, будто и не заметили…
— Мне нужно позвонить… — как ни в чем не бывало, без тени смущения сказал фон Шварц. — Взимается ли плата?
— Изволите проживать у нас?
— Да.
— В таком случае можете воспользоваться аппаратом бесплатно. Вы умеете пользоваться телефоном, сударь?
Лицо предупредительнейшее, но в глазах укрыта насмешка — ну да, принимает за дремучего провинциала… Ничего, так даже лучше… переживем…
— Умею, — безмятежно сказал фон Шварц. И продолжал воистину барским тоном, холодным, уверенным, вежливым до издевки: — И вот что, любезный… У вас, несомненно, сыщется телефонная книга… Не соблаговолите ли отыскать мне номер дежурного офицера Генерального штаба?
Генеральный штаб просто обязан быть, а раз так, невозможно, чтобы там не было дежурного офицера…
Тон подействовал — портье проворно вытащил откуда-то снизу пухлый том и принялся сноровисто его перелистывать — в глазах у него вместо иронии появилось любопытство и удивление. Фон Шварц молча ждал, придав себе несколько надменный вид.
Проведя пальцем по страничке сверху вниз, портье взял автоматическую ручку, проворно написал номер на прямоугольничке плотной бумаги размером с визитную карточку, почтительно протянул фон Шварцу, уже совершенно другим тоном промолвив:
— Извольте, сударь…
Небрежно кивнув, словно истый барин, фон Шварц направился к ближайшей свободной кабинке. В его времени у батальона еще не было телефонного номера, телефон был интересной новинкой и не более того, в широкое употребление еще не вошел, но в тридцать восьмом году — что здесь, что там — все должно обстоять совершенно иначе. Впрочем, он не знал, как именно обстояло в грядущем дома — даже новички моментально узнают, какой именно вопрос считается запретным — о будущем самого батальона. Только меж собой доверительно иногда говорят, понизив голос, что, по кое-каким наблюдениям и данным, после девятьсот семнадцатого года батальон куда-то пропадает из истории, но подробности никому не известны, а инженеры, обслуживающие аппараты наблюдения за Временем, имеют строгий приказ этот кусочек Времени никому не демонстрировать…