– Здесь ли его царское величество? – спросил Бурмистров.
– Его царское величество в Москве, – отвечал часовой.
– Как? Мне сказали, что царь Петр Алексеевич здесь, в Преображенском.
– Говорят тебе, что царя здесь нет. Посторонись, посторонись! Прапорщик идет: надобно честь отдать.
Бурмистров увидел приближавшихся к нему двух офицеров. Один из них был лет семнадцати, высокого роста, с открытым, прелестным лицом, на котором играла кровь юношества. Если об это была девица, то все бы влюблялись в нее[156]. Другой был человек также высокого роста, лет тридцати пяти, с привлекательною физиономиею и благородною поступью. Оба разговаривали по-голландски.
Бурмистров, соскочив с лошади и сняв шапку, приблизился к молодому офицеру, стал перед ним на колени и подал ему челобитную.
Офицер, взяв бумагу, спросил:
– Кто ты таков?
– Я бывший пятисотенный Сухаревского стрелецкого полка, Василий Бурмистров.
– Бурмистров?.. Про тебя мне, как помнится, говорила что-то матушка. Не ты ли удержал твой полк от бунта?
– Я исполнил свой долг, государь!
– Встань! Обними меня! Тебе неприлично стоять передо мной на коленях: я прапорщик, а ты пятисотенный.
Бурмистров, встав, почтительно приблизился к царю, который обнял его и поцеловал в лоб.
– Вот, любезный Франц, – сказал монарх, обратясь к полковнику Лефору и потрепав Бурмистрова по плечу, – верный слуга мой, даром что стрелец. А где теперь полк твой?
– Не знаю, государь. Я вышел давно уже в отставку.
– А зачем?
Бурмистров рассказал все, что с ним было. Царь несколько раз не мог удерживать своего негодования, топал ногою и нахмуривал брови, внимательно слушая Василия.
– Отчего Милославский так притеснял тебя? Что-нибудь да произошло между вами?
Бурмистров, зная, что Петр столько же любил правду и откровенность, сколько ненавидел ложь и скрытность, объяснил государю, чем навлек он на себя гонения.
– Так вот дело в чем!.. А где теперь твоя невеста?
– Неподалеку от Москвы, в селе Погорелове. Тамошний священник приютил ее вместе с ее матерью и моею теткою, которая лишена противозаконно своего небольшого поместья. Ее челобитная и головы наши в твоих руках, государь! Заступись за нас! Без твоей защиты мы все погибнем!
Бурмистров снова стал на колени перед Петром.
– Встань, встань, говорю я тебе!
Прочитав челобитную, Петр воскликнул:
– Так этот Лысков отнял имение у твоей тетки да еще и невесту у тебя отнять хочет! Не бывать этому!
– Он поехал в Москву на меня жаловаться.
– Кому жаловаться?
Бурмистров смутился, не смея произнести имя царевны Софии.
– Что ж ты не отвечаешь? Кому хотел он жаловаться? Сестре моей, что ли?
– Он угрожал, что надо мной исполнится приговор по старому докладу покойного боярина Милославского.
– То есть что сестра моя велит этот приговор исполнить? Говори прямо, смелее! Я люблю правду!
– Он надеется на помощь главного стрелецкого начальника, окольничего Шакловитого.
– Пускай надеется! – воскликнул Петр, топнув ногою. – Будь покоен: я твой защитник! Иди за мною.
Бурмистров, взяв свою лошадь за повода, последовал за царем и Лефором. Вскоре вышли они из села на поле, где Преображенские и Семеновские потешные в ожидании прибытия царя стояли уже под ружьем.
– Начни, полковник, ученье, и где стать мне прикажешь? – спросил Петр Лефора.
– У первой Преображенской роты.
– А ты, пятисотенный, – сказал Петр Бурмистрову, – останься на этом месте да посмотри на ученье моих преображенцев и семеновцев. Это не то что стрельцы.
Царь, положив в карман челобитную, которую держал в руке, вынул шпагу и стал на указанное место.
По окончании ученья Петр подошел к Лефору и пожал ему руку.
– Ну что? – сказал государь, обратись к Бурмистрову. – Каково мои потешные маршируют и стреляют? Они успеют три раза залпом выстрелить, покуда стрельцы ружья заряжают. А за все спасибо тебе, любезный Франц! Обними меня!
После этого царь вдруг спросил Бурмистрова:
– Где же была до сих пор твоя невеста? Ты ведь говорил, что Милославский завещал ее Лыскову. Почему ж этот плут только теперь вздумал ее у тебя отнимать?
Бурмистров рассказал, как он освободил ее из рук раскольников.
– Что ж ты мне давеча этого не сказал?
– Я думал, что это не стоит внимания твоего царского величества.
– Нехорошо, пятисотенный, от меня не должно ничего скрывать. Царю все знать нужно.
По коротком размышлении Петр продолжал:
156
Слова Кемпфера, который во время аудиенции видел Петра Великого, когда сему государю было 16 лет от роду. (Примеч. автора.)