Стужа как дышать забыла. В самом деле, права Параска, хоть и дурная она баба. Матушка померла родами, и ничьей боле в том вины, окромя Стужиной, нету… Оттого, наверное, все, что делалось дальше, прошло будто бы и не с нею вовсе. Не ей Параска крикнула:
– А коли первая ответ держишь, так и жребий тяни первая!
Параске-то что? У нее своих четверо сыновей, им жребий не тянуть, Мороза не веселить. А вот прочие бабы, кто дочерей защищал, поддержали:
– В самом деле!
– Пусть тянет!
– Поглядим, так ли Радынь за нас радеет, как говорит! Что, Радынь, как до дела, так в кусты?
Голова же нашел взглядом старшую дочь и покачал косматой головой.
– Язык за зубами держала бы… – процедил он, а после громко приказал: – Стужа! Подь сюды!
Девка подчинилась. В голове у нее звенело, да не от страха, а от обиды: в самое больное Параска ударила! Спроси кто опосля, Стужа и не вспомнила бы, как двинулась к очагу, как подбежала к ней Нанушка:
– Сестрица!
– Ты не лезла бы покамест… – с трудом разомкнула губы Стужа. – Пусть хоть половину щепочек выберут… Авось пронесет…
Но Нана сжала сестрину ладонь и сказала:
– Я с тобой пойду. Пусть не думают, что батюшка нас выделяет.
«Это он меня не выделяет, – могла бы сказать Стужа. – Я что? Чернавкина дочь, дитя беззаконное. Ты – другое дело».
Могла бы, да не сказала. Быть может, оттого, что только Нанушка и утешала ее, горемычную, когда мальчишки в реку скидывали, дразня Студеницею. Оттого, что с сестрою вместе будто бы и не страшны ни жребий, ни Мороз, ни молва людская.
Они шагнули к камню вместе, а голова, стиснув зубы, протянул дочерям лукошко. Стужа вытянула жребий первая – щепочка вышла светлая, гладкая. Удача! Следом, улыбнувшись сестрице, запустила руку под дерюжку Нанушка. Вытянула и, не глядя, подняла вверх. Щепка была обгоревшая.
К обеду Сизый лес изрыгнул тучу. Была она низкая, темная, с раздутыми боками. Придавила Смородину тяжелым брюхом: вот-вот расплющит! Стужа глядела на нее из оконца, спрятавшись на полатях. Еще утром собирались закликать Мороз да кланяться, благодаря за милость, а нынче в избах жарко топили печи. Поленца в устье[5] переругивались, как те бабы на жеребьевке: здесь холоду не рады, пусть убирается восвояси, в заледенелую чащу. Стуже отчего-то жаль было Мороза. Покуда сидел в лесу, деревенские и угощение ему стряпали, и заклички пели, и праздник готовили. А как в самом деле показался – ну бранить! Но не потому девка шмыгала носом и утирала горючие слезы. Не потому прижимала к груди рукавички, сестрою подаренные, расшитые алыми бусинами. Те рукавички Стужа не то что носить – показать кому-то боялась: отнимут, забавляясь, веселые девки, закинут на высокую ветку парни. Поди потом достань! Это Нанушка, умница да красавица, всем мила. А у Стужи, окромя сестры, в целом свете никого не было.
За стеной буянил Людота. Как смириться, что милую отдадут грозному духу? Как позволить? Сестрин жених сбросил что-то на пол – бухнуло, зазвенело, покатилось.
– Как можно, голова?! Неужто родную дочь?..
Отец отвечал тихо, его слов Стужа не слыхала, но и без того знала, что тот скажет. Что супротив силы невиданной ни Людота, ни Радынь, ни даже вся деревня вместе ничего сделать не смогут. Не первый молодец суженую провожал в дремучий лес, не первый отец дитятко хоронил раньше срока. Лишь Богатырю Без Имени оказалось по силам замкнуть Мороз в лесу, посиневшем от холода, да и то не навечно.
– Женюсь! – Бух! Верно, Людота на колени пал. – Женюсь немедля, благослови нас, батька!
Стужа всхлипнула, а голова хлопнул ладонью по столу. Оба они подумали об одном: где тот жених был день назад, два, седмицу?[6] Отчего тянул и не спросил благословения раньше?
Радынь твердо сказал:
– Поди прочь. Поздно уже.
– Не пойду! Не пойду, батька! Хочешь – режь! Не покину любоньку!
Стужа подтянула колени к груди. Сжаться бы в комочек, спрятаться в щели меж половиц, только бы не слышать, как дрожит голос батьки, как мачеха плачет на лавке, как тихонько поет жальную песню сестрица.
Вдруг туча содрогнулась всем своим огромным телом – на деревню повалил снег. Невесомые перья ложились на крыши, укутывали землю, застилали оконце. Стужа принялась считать их, докуда умела: одно, второе, третье… Сбилась, начала наново. Дрова трещали, глиняные бока печи грелись так, что не докоснуться, но зябко было – страх! А от оконца по бревенчатой стене пополз иней. Белые нити складывались в диковинные рисунки, и на миг девка залюбовалась. Потом только вспомнила, чего ради ее оставили в кухне. Батюшка строго наказал следить, чтобы огонь не погас, а в избе держался жар. Стужа спрыгнула на пол – подкинуть дровишек, да так пред окном и замерла. По ту сторону, кутаясь в задубевший кожух и надвинув на лоб меховую шапку, стоял чужак. Косматый, с заиндевевшей белой бородой, огромный! Но всего хуже были глаза: черные, с едва тлеющими в глубине искрами. Уголья, а не глаза! Чужак стоял и глядел в окно. Да так, что сразу ясно: не человек в гости пожаловал. Стужа пролепетала: