Стужа вжалась в меховую подстилку. Одеяло ветром сорвало еще на опушке. Босые ноги занемели, едва теплилась кровь в жилах, а ветер все пел свою песню, да конь взбивал снег серебряными копытами.
Наконец встали сани. Холод тут же жадно набросился на невесту, зацеловал щеки, огладил шею, змеею вполз за ворот. Стужа стиснула зубы, на ресницах льдинками застыли горячие слезы.
– Матушка, не оставь… К тебе иду… Жди…
Конь тревожно всхрапнул, а после заржал, словно увидав хозяина. Да так оно, собственно, и было. Захрустел под сапогами снег: шаг, шаг, еще шаг. Осторожный, медленный. Стужа боялась глаз открыть, только слушала. Вот осыпался снег с задетого плечом лапника, вот конь успокоенно выдохнул, признавая господина, вот невидимый нелюдь хлопнул жеребца по шее – звякнули ледяные кости.
Шаг – скрип, шаг – скрип… И тишина. Горшок с горячими углями мигом остыл, побежал по стенкам врасенец[13]. Всё…
В самый низ шеи уперлось ледяное острие, а затем зазвучал голос, и от голоса стылые иглы впились в хребет – таким насмешливым и жутким он был.
– Тепло ли тебе, девица?
Губы смерзлись. Стужа разлепила их, ощутив вкус крови на языке. Она ответила тихо, хотя хотелось кричать:
– Тепло, господине…
Ледяное острие вспороло рубаху, изморозью черкануло по коже.
– Тепло ли тебе, красная?
Горячие слезы скатились по вискам и потерялись в рябиновых серьгах.
– Тепло, господине.
– Что не глядишь на меня, девица? Али жених не люб?
Стужа с усилием разомкнула веки: побелевшие ресницы примерзли к коже. Над нею, наклонясь, стоял Мороз. Борода его когда-то была темна, но иней вплелся в нее, подобно плесени, всю выбелил. Шапка да борода скрывали лицо, а кожух мехом внутрь делал лесного духа огромным да схожим со зверем. Глаза же казались чужими в этом холоде: черные угли, горячие, непокорные. Эти самые глаза следили за Стужею через окошко в избе. Девица едва слышно прошептала:
– Люб, господине…
Одной рукой Мороз уперся в подстилку на санях, вторая же сжимала посох изо льда, что острием царапал Стуже грудь. Как ударит в сердце, как пустит кровь… и потечет алый ручеек по снегу, растопит его до самой земли. Лишь бы не тянул, лишь бы не мучал прежде, чем…
Мороз наклонился ниже, подул девице в лицо. Застыли недвижимы волоски, что выбились из-под венца.
– И теперь тепло?
– Да, господине.
Борода пощекотала ей щеку, а посох сильней надавил на грудь. Стылые губы прильнули ко рту, и девица изогнулась от пронзившей ее боли. Посох вспорол кожу и зашипел, ожегшись горячей рудою, а Мороз отпрянул, ровно ударил его кто.
– Теплая! – выдохнул он. – В самом деле теплая!
Коснулся губ рукавицей, замотал головой, да так, что едва шапку не скинул, и вдруг как захохочет! Невеселый то был смех. Он взмыл к вершинам заснеженных елок, прокатился по бурым стволам, вспугнул седую белку – та шмыгнула в дупло, неловко сломав тонкую ветку. Стужа сжалась комочком: чем разгневала грозного духа? Что не так ляпнула?
А Мороз, отсмеявшись, молвил:
– Ну что же, невестушка, коли так, принимай хозяйство.
И, стянув зубами рукавицу, свистнул в два пальца. Конь встал на дыбы, заржал и рванул с места так, словно его плетью протянули.
Замелькали нагие березы, пушистые елки, могучие дубы. Сани только что в воздух не взлетели – так быстры были. Порскнули в разные стороны вспугнутые снегири, сорвалась с лежки стая волков, заметался из стороны в сторону заяц – в последний миг вывернулся из-под копыт. Сорвало с головы убрус, одинокой птицею взлетел он в далекое небо и, сложив крылья, пал на санный след.
Ничего-то у Стужи от дома не осталось! Горшочек с угольями и тот в ледышку превратился да, свалившись, остался где-то там, в дали леса. Она обхватила руками дрожащие плечи и тут только поняла, что рубаха, разрезанная посохом Мороза, свалилась с них. Вот стыд! Щеки запылали бы, да от холода с них сошла вся краска.
Сколько времени летели сани по дебрям? Как далеко унес девицу колдовской скакун? Того Стужа не ведала. Но когда гонка наконец прекратилась, она от удивления разинула рот. Кто бы знал, что в самом сердце Сизого леса, в дремучей чаще, в капкане из снега да хмурых елей стоит Морозова изба? Что окна ее из тонкого льда, а со стрехи[14] свисают острыми зубьями капельники?[15]
Хозяина меж тем было не видать. А кто ж в избу без дозволения суется? Потому Стужа, хоть и продрогла до костей, с места сдвинуться не решилась. Лишь зарылась в меховую подстилку, как пичуга в гнездо, укутала одеревеневшие ступни и принялась ждать. Мороз-то велел хозяйство принимать, но мало ли какую хитрость задумал? Может, только на то и надеется, чтобы девка на чужое польстилась!