Я научилась существовать в этих правилах – не слышать истерик сумасшедших женщин и полоумных старух, дышать зловонным от испражнений воздухом, не замечать страданий буйных, привязанных ремнями к своим железным кроватям, не плакать и не смеяться, дабы медсестра не занесла в журнал соответствующую запись.
С этим всем я справлялась, кроме одного, – я часами сидела на подоконнике и ждала, когда придут Ваганыч и Коля.
Они приезжали каждый день. Без них бы я не смогла, не выстояла. Они приходили вечером после тренировки, топтались под окном, корча рожи, передавали слова и фразы смешными жестами и гримасами, дурачились, смеялись, потом махали рукой и уходили.
– Что она сидит на подоконнике? – спросила сменная сестра.
– Не знаю, она все время там сидит, – ответила санитарка.
– Давай ее свяжем?
16
Мне повезло – после первой же назначенной инъекции я отключилась. Последнее, что помню: ноги свело судорогой – лишившись внезапно сил, я прилегла на кровать и уже сквозь мглу слышала где-то далеко окрики. Потом белый коридор и свет в конце тоннеля.
Очнувшись, увидела рядом лечащего врача, молодого человека лет тридцати: «Ну, Бетси, ты нас напугала!» Здесь почему-то меня звали Бетой, по второй половине имени. Больше никогда в жизни меня никто так не называл. После этого мне отменили все медикаментозное лечение.
Период взрослого отделения мне запомнился задачей «пассивного существования». Рядом не было ни одного человека, с кем бы я общалась, – кругом одни сумасшедшие. Не знаю, где содержали политических, наверное, отдельно. Полоумные не обращали внимания на ужас происходящего, нормальные же (медперсонал), похоже, считали скотские условия для больных в порядке вещей.
Нас очень плохо кормили. Из белков была только гнилая, почти сырая селедка, овощей и фруктов не давали никогда, основной корм – жидкие каши, пустой суп и кислый хлеб. Сумасшедшие поглощали свои порции с радостью, даже шли за добавкой к бакам с отходами. Очень многим никто никаких передачек не носил.
Как-то стремительно наступила осень.
Наши уезжали на сборы, и Коля с Ваганычем пришли попрощаться.
Не знаю, как бы я дальше без них справлялась с задачей существовать, но в этот момент произошли кардинальные изменения – меня перевели на второй этаж, в детское отделение.
Здесь все было по-другому.
Начался новый, важнейший для меня период, окрашенный яркой, жестокой борьбой за жизнь.
17
Инга сидела, прислонившись к стене, взгляд отсутствовал. Из приоткрытого рта до пола тянулись ниточки слюны.
В детском отделении, куда направлялись несовершеннолетние, больных детей было совсем мало, не больше трети. Остальной контингент составляли подростки, совершившие преступления и находящиеся на обследовании. Среди них выделялись авторитетки, которые специально «гнали беса» (симулировали психическое заболевание – имея предыдущий опыт, сознательно выбирали больницу вместо колонии).
Старшей по отделению была форточница Муха. Несмотря на маленький рост, девица внушала страх холодными цепкими глазами и жестоким характером. Ходили слухи, что ночами она с подружками развлекается и насилует дурочек, которым не посчастливилось перейти им дорогу.
Форточник – вор, который попадал в чужое жилье через форточку. Обычно такую специализацию приобретали воришки маленького роста, так как средний размер форточки всего 35×40 сантиметров.
Это была больше тюрьма, чем больница, медперсонал походил на надзирателей, а курение, воровство, хамство карались принудительной терапией.
На следующее утро весь состав отделения был выстроен в линейку, и старшая медсестра учинила допрос: «Кто украл из холодильника чужую передачу?»
Никто не сознавался. Муха склабилась, но выходить вперед не собиралась. Я видела, как они ели апельсины, и меня возмутило, что у здоровых девок не хватает смелости признать вину. Тем более, было объявлено – если никто не сознается, то наказано будет все отделение, без исключения.
– Почему ты молчишь, это же ты украла! С какой стати должны страдать остальные? – дежавю, я уже стояла на сцене с микрофоном и громко пыталась улучшить мир.
Муха и девки из свиты уставились на меня:
– Ты кто, бля? Ожидай ночью трамвай[4], переедет!
– Давай. Посмотрим, кто кого, – голос не дрогнул, хотя меня изрядно колотило.
Муху, орущую и кусающуюся, утащили в аминазиновую – чудовищную комнату пыток.