— У них якобы в коране сказано, — отвечал Мртко, чье односложное имя (славянских кровей), вопреки своему написанию, звучит все равно как «Мортко», — что у кого повреждена пятая конечность, тому нельзя со всеми вместе молиться. Можете себе вообразить, куда муллы друг друга лупят и что обороняют как львы. Маточки бозки, до чего забавное зрелище! Особенно когда зубы идут в ход, когда перегрызть горлышко норовят друг другу… Эй, тебе что, жить надоело? — заорал вдруг Мртко, ему попал в лодыжку маленький камешек: это мальчишки кидались — кто метче. Один же, рыжий, как бобер, обладал меткостью Париса — как, впрочем, и проворством. Пока Мртко целился, его и след простыл. — Ничего, джинджер, ты у меня свое получишь! Я тебя хорошо запомнил!
«Подумать только, сутки как в Басре, а знакомых — будто прожил здесь всю жизнь! Вот и Вануну. Сейчас, глядишь, благоверные колесиками завертятся. Он вспомнил свои свадьбы: пять раз быть женатым, и всё в одном сне».[88] «Горь-ко! Горь-ко!» У них, правда, своя эпиталама, протагонист: «Вах-вах, колбаса! Вах-вах, колбаса!» Все: «Ты лети, моя квадрига, все четыре колеса!»
— Мы пришли, это здесь, — сказал Бельмонте.
— Орлы, стой!
Левой, правой, левой. Обладатели игрушечных ружей и венгерок с фальшивыми рукавами по команде своего лейтенантика столпились под вывеской, на которой стояло арабскими буквами: «Графос». Ниже, на двери, был указан такой режим работы, словно дверь эта вела в исправительно-трудовой лагерь.
При виде несметного числа покупателей, хозяин вознес хвалу Господу за все, что знал в этой жизни хорошего. Он уже собрался прочесть «Шма, Исмаэль», но Бельмонте опередил его:
— Слушай, Измаил…
— Ах, сеньор сфаради, — воскликнул торговец, тотчас узнав, кто́ перед ним. — Да благословит Аллах пути твои! Приносящие Его дары да не ведают печали!
— Скажи, друг, есть ли у тебя…
— Мой господин, у Измаила ты найдешь все, кроме слова «нет».
Сознавая, что купеческая корысть более не считается с его присутствием, самолюбивый Мртко сказал:
— Если мосье не возражает, я подожду его на улице. Мне еще надо отдать распоряжения моим орлам, — последние действительно сидели на корточках — видом вчерашние феллахи, которых полководческий гений паши бросил в бой, завершившийся для них пленением.
— Ну, что ж, — сказал Бельмонте. — Начнем, пожалуй. («Итак, мы начина-а-а…» — громовым басом откликнулось в соседней комнате. Звук тут же убрали, но неясное подозрение осталось.[89]) — Мне нужны кисти, все двадцать четыре номера.
— Кисти, все двадцать четыре номера, — Измаил, похожий на карлика Миме, послюнил карандаш.
— Щетинный флайц… а кисти, первые штук восемь, чтобы хорьковые были.
— Хорьковые…
— Или беличьи — еще мягче. А круглые — чтоб барсуки.
— «…суки…» — выводит Измаил.
— А этак с восемнадцатого бычьи хорошо бы.
— На лице и на бровях.
— Отвес.
— Так, отвесик…
— Подрамник.
— Подрамничек. С перекладинами?
— Нет, не люблю. Хороший подрамник…
— Имеются с раздвижными шипами на клинках…
— О’кэй. Фаски?
— С фасочками, а то как же… Этюдничек-с не желаем?
— Нет, обычный ящик для красок, который, в случае извержения вулкана, можно поставить на голову. А вот зато мастихин не помешал бы — лучше всего шпахтель.
— На роговой ручке или на металлической?
— Нам, татарам, без разницы. Тот, что дороже.
— Внимание-с, повиновение-с.
— Отрез на полотно.
— Какой ткани? Имеется льняная, пеньковая, джутовая.
— Испанская школа предпочитает лен. Испанского льна штуку. Что с мольбертами? Мне нужен тяжелый, на подставке.
— С позволения моего господина — отличный стационарный мольберт из древесины молодой пинии…
— Хоть из печени старой гарпии. Но муштабель я хочу непременно кипарисовый.
88
Ах, какие сны бывают! (Марфа Васильевна Собакина.) Мой был короток, но прекрасен. (Мориц Саксонский, остававшийся верен нравам своей эпохи даже на смертном одре.)