И тут Педрина говорит:
— А может, нухарь мой, пригубишь? Ну, самую малость — только чтоб качество похвалить. А то старалась, вот этими ножками давила, — любуется своей стопой: и так вывернет, и сяк, как босоножку примеряет на Гран Меркато.
— Ну, разве что этими ножками. Самую маленькую ножку…
Педрина наливает — честно, самую маленькую ножку. Осмин дегустирует, чмокает воздух, скашивает куда-то глаза, сосредоточенно вслушиваясь во вкус.
— Когда-то моим винцом и французские корсары не брезговали. Они принимали его за кипрское, а я, девушка скромная, ни в чем им не перечила, — кадр из фильмы «Дева с цветком», с Норной Менандр в заглавной роли… и, пожалуй, с Осмином — в роли цветка.
— Да никак понравилось? Глядишь, еще по маленькой? — И, не дожидаясь ответа, налила, но уже щедрою рукой. — Пей, великий кизляр-ага, пей, евнух царя небесного, что нам еще в жизни-то осталось?
— Не терпковатое? — Впрочем, Осмин в этом неуверен. Чтобы покончить с дальнейшими колебаниями, он выпивает все залпом.
— А как теперь?
— Пожалуй, оно исправилось. Но не до конца.
— Дадим ему последний шанс, — сказал Педрильо, наполняя чашу до краев.
Осмин вздохнул:
— Последний моряк Севастополь покинул… последний нонешний денечек… последний наш бой наступает… последний троллейбус… кондуктор понимает: я с дедушкой прощаюсь навсегда… с дедом…
Осмин снова вздохнул.
В честь каждого из этих шлягеров осушалась до дна чаша — до краев наполненная. Когда пробел в памяти совпал с просветом в беспамятстве, Осмин сказал — голосом пупса: «Последние будут первыми», — но припомнилась лишь «учительница первая моя», за упокой души которой незамедлительно было выпито.
— А теперь за повелительницу над повелевающими… И за того, кто ее нашел, кто ее привез! — воскликнул Педрильо.
— Это что, — возразил Осмин, подставляя чашу, — а кто придумал карлу художником обрядить? За златогузку! — Пьет.
— А что значит, карлу художником обрядить?
— А много будешь знать, скоро состаришься, — пьет.
— Так что это было — карла-художник?
— Селим-паша думал этому испанцу, как фотографу — на голову черный платок. А я: нет, пашенька, в нашей деве только фантазия разыграется. Ты карлу своего испанцем одень, и чтоб кисточку держал — а того посади за перегородку… за перегородку!.. — Пьет. — Дали мы карле подходящее имя: Бельмонт, цветущая скала, и… и показываем эту скалу ей: шевалье Бельмонт, испанский художник… ну, кино… девушка без чувств, без адреса и без гитары… — у Педрильо дух перехватило, словно он ухнул в пропасть. — А все Осмин… он — гений жизни, запомни… Шшо мимо льешь?
— Ну, выпьем чарочку за шинкарочку?
— Н-не, я за жидов не пью… — и не выпил.
— Эй, ваша свирепость! Эй, существительное среднего рода! — попробовал растрясти Педрильо Осмина, но тот сделался неподвижней шарика в струе фонтана — содрогаясь лишь от собственного храпа.
«Ай-ай-ай, что же дона Констанция подумала…»
Назад уже не плотноногая Педрина бежала, а молниями телеграмм сверкали пятки Меркурия.
— Ваша милость! Скорей! Быть беде!
В землю, которую я тебе укажу…
«Раз, два, три — фигура замри!» — детская игра, в нее Осмин нынче чемпион. Но пускай также замрут ненадолго фигуры Педрильо и Бельмонте, исключенные из времени, места и действия, а с ними Констанция, Блондхен, Селим-паша.
Мы переносимся в караульные роты Алмазного дворца: несколько приземистых — alla turca — строений, сложенных из местного песчаника, с маленькими, как у вымершего чудовища, глазками беспорядочно пробуравленных окошек, за которыми творилось такое, что впору снимать продолжение «Джурэсик-парк’а». Как и накануне, караул несли «красные береты» — янычары, под началом чуждого им гайдуцкого арамбаши в соответствии с правилами техники госбезопасности, заключавшейся, мы уже говорили в чем — в обмененных головах: на время несения караула янычарский и гайдуцкий полки обезглавливались, а головы менялись местами — гайдуцкая башка приставлялась к янычарским плечам и наоборот, чего в походе не случилось бы никогда. Но, стоя в Басре, оба полка из надежнейших превращались в опаснейшие. Селим, сам специалист по части дворцовых переворотов, считал за лучшее в подобных случаях обмен командирами. Ой ли? И полки могут побрататься, и командиры могут столковаться, даже такие, как янычар-бей и арамбаша. Разве что какое-то время «повязка» еще будет держаться, а долго нам все равно не надо, только бы уложиться со своей историей.[99]
99
И снова весна: та же больница, тот же хирург, не удивлюсь, если тот же скальпель. Лишь другие книжки: «Французская революция» Карлейля (подарок дорог — и подаривший его дорог) и давно не читанный «Комбре», сразу в обоих переводах. Там, где Франковский закавычивает слово «реальный» — в устах у служанки, Любимовым уже закавычивается слово «всамделишный». Чтение «Комбре» на сей раз обернулось чистой воды мазохизмом, так что могло бы поспорить с копанием в собственном еврействе в былые годы: читаешь, и сам себе противен — как писатель. Пройдет. Объясним это следствием наркоза.