Цветом чалмы и сам чуть походивший теперь на янычара, Клоас приподнялся на вершок.
— Шлово и дело… — прошепелявил он.
Янычар, который только что опробовал новенькую палицу, теперь с удовольствием осматривал ее — так флейтист осматривает новую флейту, действительно находя в ней обещанные достоинства. Исполнить на бис труда не стоило, но это говорило бы не в пользу инструмента, у которого, получалось, маленький звук. Или здесь дело не в силе звука, а в стремлении заставить себя выслушать? Ну, послушаем.
— Эй! Надо чего?
— Ишпанеч этот… хочет отплыть под покровом ночи… он жамышляет недоброе…
Янычар еще раз посмотрел на новенькую палицу: может, подточить «усики»? Когда ему представлялся случай размозжить кому-нибудь голову, он делал это не задумываясь. Впрочем, он все делал не задумываясь. Петля, пожалуй, тесновата, а так неплохой инструмент. Этот хромой грек — ну, как его? — работает лучше, чем Булатович. Мечи — да, тут Булатович не знает себе равных. Но палицы — это не его… нет, нет, — и он замахнулся было снова, как ему что-то попало в глаз.
Полуживой Клоас уволок свою неживую половину.
— Чего хотел? — поинтересовался другой янычар.
— Погоди, какая-то хреновина в глазу… Во-о! — Извлекает из-под века насекомое, — с шестью крылышками, блин.
«Дурное» и «очень дурное» — между этими двумя делениями билась стрелка, указывавшая расположение духа арамбаши. Он заблаговременно приказал расставить стражу по периметру незавершенного шедевра, за что удостоился отметки «хорошо» — так почему же кошки скребли у него на сердце? Янычар-бей до пятницы не вернется, его креатура, первый визирь тесним со всех трех сторон — видать, уже по колено в море. Триумф Осмина нас никак не задевает. У Мдивани сотрудник перебежал к султану — опять же приятно, это как со сдохшею соседскою коровой. Ужель виною всему Мртко? Но ведь очевидно, что паша обращался к нему через голову арамбаши неумышленно, иначе арамбаша не оттяпал бы себе «четверку» за предусмотрительность. Какая глупость может, однако, отравлять человеку существование! Ну, а вчера, а третьего дня что мешало ему радоваться жизни? А год назад? И силы еще вроде бы есть, и цену ему все знают — хорошо знают, недаром столько врагов. Ничего не радует. Тех, кто восхищается тобой, презираешь, тех, кто тебе предпочитает других, утопил бы. Соперникам, когда они в фаворе, завидуешь до желудочных колик, когда же можешь попрать их ногами, то делаешь это без всякой радости. Почему? Где вкус к жизни? В бою ты храбр как лев и искусен как Баязет. Почему же в прочее время года[102] способен страдать из-за какого-то Мртко?
Поручик с пластырем на лбу рвется к нему с донесением, а денщик-гайдук куражится, показывает янычарскому офицеру, что он для него тьфу:
— Его превосходительство изволили почивать. Через часок, а лучшее через два ваше благородие пущай пожалуют.
Янычар в бешенстве, и так же бешено сверкнул багдад под острыми крылышками ногтей. Но гайдучок скривился:
— А наш брательник к ефтому не привычен. Мы люди простые, лесные, до тонкостей жизни не доросли. Ефто у других деньги силу мают, у янычаров — да-а… А мы гайдучки глупые. За любовь да за ласку… — и только когда на губах у янычарского поручика выступила пена, что бывает на последней стадии бешенства, денщик, в чьи планы не входило быть изрубленным на мелкие кусочки, неожиданно сказал с приторно-притворным удивлением: — Глянь-ка, проснулись. Сейчас доложим. Не желаете, ваше благородие, водицы испить, а то взопрели, кажись?
Спустя минуту поручик уже рекомендовался арамбаше:
— Поручик лейб-гвардии янычарского полка дворцового гарнизона Зорин Тыкмеяну, мой господин, — он щелкнул каблуками.
— Присаживайтесь, поручик, — и жестом, словно приглашалась при этом вся галерка, арамбаша указал на коврик с цветами и бабочками по правую руку от себя, так что в какое-то мгновение на мизинце у него полыхнул голубым пламенем карбункул. — Я велю подать шербет со снегом. Если судить по вашему виду, на дворе у нас двадцать первое августа, а не девятнадцатое октября. Или лучше чай с наной?
— Нану без чая, если можно.
— Просто пожевать? Что ж, это бодрит. Эй, Прошка, свежей наны! А мне — чашечку мокко. Что это, поручик, у вас на лбу, опять мальчишки камнями швырялись?
Янычар хотел сказать: «Они только в гайдуков швыряются, попробовали бы в нас». Но решил, что скажет это, когда выйдет в капитаны. Тут появился Прохор с серебряным подносом в руках.