— Нельзя, вы не умеете петь дискантом, а на ваш тенор сбежится весь гарем. Вас разберут по членам, и отнюдь не ручищи евнухов — им не достанется.
— Стой, — прошептал Бельмонте. — Смотри.
Педрильо и сам видел: окно растворилось, и в нем мелькнуло женское лицо. Вот из окна что-то выпало. Ах! Веревочная лестница. Бельмонте придержал ее раскачивающийся конец. Снова женщина в окне, но уже — не лицо. Только до чего же оно узкое, это окно! Легче верблюду было попасть в рай, чем красавицам Востока с их пышными формами протиснуться в него. Однако девушке с Запада это удалось.[105] Сперва показались ножки, затем оборочки, а затем и все остальное, включая премиленькую головку.
— Блондхен…
Когда Блондхен спустилась, Педрильо встретил ее словами:
— Ты уже слышала? Что́ она?
Блондхен не отвечала, она смотрела на Бельмонте. Педрильо поспешил представить их друг другу.
— Кавалер Бельмонте, мисс Блонд.
— Здравствуйте, — сказала Блондхен, протягивая руку. — Я много слышала о вас.
Бельмонте молча пожал протянутую руку.
— Я не знаю, что произошло, — продолжала она, — но мне, по-видимому, больше нечего делать в этом мире. Моя госпожа, дона Констанция, отказывается открыть мне дверь и подозревает в предательстве ту, которая с радостью примет за нее все мучения и давно бы умерла, если б не была ее телом, — голос ее звучал ровно, спокойно, но это был уже не ее голос. — Мы все, полагает моя госпожа, страшные демоны и надеваем человеческую личину только в тот миг, когда она на нас смотрит. Она лишилась рассудка.
— Ну что я вам сказал?
Бельмонте даже не взглянул на Педрильо, он стоял как молнией пораженный.
— Послушай, Блондхен, может, все еще поправимо…
— Что поправимо, что поправимо! — Блондхен закрыла лицо ладонями и горько заплакала. — О чем ты говоришь… — ее душили рыдания, — когда она предпочитает нам пашу.
И снова сверкнула молния — то Бельмонте выхватил шпагу.
— Ваша милость, — испугался Педрильо, — но мы-то не будем терять рассудок.
— Это все ты, Педро. Это ты в темноте ее путал демонами.
— Я!?
— Да, ты. Тогда на корабле.[106]
— Блондик, миленький, ты же не знаешь ничего. Это оттого, что они обманули ее: настоящего художника спрятали позади зеркала, а ей показали отвратительного уродца, гнома, который стоял за мольбертом.
— Я понял… теперь я все понял… Проклятье! — Бельмонте вспомнил нежную руку, ожерельем обвившую шею паши,[107] и его собственная рука, державшая шпагу, побелела — с такой силой сжала ее.
Педрильо заметил это.
— Хозяин, вам все равно не удастся выдавить ни капли соку из этой штуки.
А Блондхен тем временем уже карабкалась по веревочной лестнице, унося с собой ошеломительную новость. Вот и дверь, возле которой так часто стояло блюдце с молоком или тарелочка мюслей. Откинув волосы, Блондхен приложила к ней ухо. Тихо. В эту тишину мучительно вслушивались по обе стороны двери. Когда Блондхен представляла себе, как там, вся трепещущая, сжавшаяся в комок Констанция — верно, забаррикадировавшаяся — смотрит в невыразимом ужасе на дверь, и этот ужас внушает ей она, Блондхен… о, тогда миллион крючьев разрывал ее сердце, и выдержать, пережить это было выше всяких сил. Она вздохнула и словно надела на голос маску:
— Душа моя, все разъяснилось. Оказывается, злодеи все подстроили. Мерзкого карлика они выдали за Бельмонте, а настоящего Бельмонте скрыли за зеркалами. Вы слышите меня?
Она, конечно же, слышала. И, конечно же, не верила ни одному слову.
— Педро только что узнал об этом от самого Осмина. Все готово для побега. Бельмонте здесь, он ждет.
Но из-за двери не доносилось ни звука. Зато снаружи снова раздалось пение. Педрильо, исчерпав свой репертуар, принялся за чужой.
— Послушайте… Слышите? Чу!..
Резкий женский голос пел: