И препоручив его светлость кромешной тьме кареты, дон Педро постучал хустисией в переднюю стенку. Кучер попридержал лошадей, лакей, спрыгнув с запяток, открыл дверцу и отложил ступеньку. Хустисия сошел по ней задом, все кланяясь в темноту. Чрезмерная почтительность есть наглость. Всегда. В частности, завзятый шантажист дает почувствовать таким образом свою силу.
Утро встретило альгуасила известием — обескураживающим, в которое ему никак не хотелось верить: великий толедан, бич неисправимых, прибежище честных, исчез — как если б сама нечистая сила, во зло нравственной симфонии, приложила к этому свою когтистую лапу. Его спальня была пуста, его знаменитое черного дерева кресло со сценами из священной истории,[128] кругом обитое маленькими дампферными подушечками, стояло пусто и сиротливо. Слуги клялись, что свет в кабинете горел далеко за полночь, но что́ с этих клятв альгуасилу? Литерного довольствия его крошкам они не заменят.
Выслушав показания слуг (сняв дактилоскопические отпечатки у нечистой силы), альгуасил задумался, и, чем дольше думал, тем сильнее его разбирала злость. С этими знатными сеньорами — грандами, толеданами, командорами — никогда не ведаешь, что творишь и куда плывешь. Ну о чем, спрашивается, он просил — немножко дровишек, чтоб было на чем разогреть вчерашнюю олью? А этот баран не стерпел — того, что он козел…
Нет, нет, альгуасил вознегодовал страшно — на весь малый бестиарий: «Экая же ты собака на сене! — думал он. — Экая же ты скотина!» Рекомендуя в своем отчете «числить его светлость сподвигнувшимся на тайное паломничество ко Гробу Господню», хустисия и сам держался того мнения, что великий толедан наложил на себя руки, а тело «спрятал», следуя кодексу ЧЕСТИ.
Доне Констанции хотелось вернуться на Рождество в Толедо, так оно и вышло. Свадьба! Свадьба! Свадьба! В небе, затянутом слепящей дымкой, колокола вызванивали «Блаженны те, чьи грехи сокрыты». Невеста с ликом Мадонны против течения медленно вплыла на паперть, покрыв тридцатью восемью складками своего подвенечного наряда все тридцать девять ступеней Сан-Томе. Вел ее граф Оливарес, уже долгие годы первый смычок в Королевском Совете — граф-герцог Оливарес, самый могущественный человек на Пиренеях. Жених в окружении знатнейших юношей Толедо ожидает избранницу своего сердца с тем достоинством, которое олицетворяет в наших глазах не знавший мавританского плена Север. Осанка, манеры, речь — все обличает в нем дух древнего толеданства. Мнилось, красота благородства и благородство красоты обрели друг друга в лице этой пары. Кардинал де Брокка, старенький-престаренький, не припоминал ничего более восхитительного в своей жизни — правда, он вообще уже ничего не помнит, чуть кольцо не уронил.