— А разве приятно, когда тебя борода щекочет?
— Не совсем, но как узнаешь в темноте: мужчина лёг с тобой или женщина привалилась? Пусти-ка… вон уже шипит молоко!..
Черкез потёр руки, зевнул, крепко, с хрустом, потянулся. «Красивое имя, — подумал он. — Узукджемал… Одно имя вспомнишь — сердце дрожит. Краше её самой имя, а она — имени своего краше… Эх, ты, красавица моя луноликая! Увидал я тебя под твоей бархатной накидкой — покоя и сна лишился и рассудок терять стал. Можно подумать, что вырвала ты моё сердце и под свою накидку спрятала… Ни сердца у меня, ни рассудка, ни памяти… И даже аппетит пропал! Закрою глаза — идёт красавица, открою — как живая стоит. Наверно, во всём свете не найти второй такой, как она, все поэты о такой… Ба, да я же стихи вчера сочинил в честь Узукджемал… Где же я их положил?»
Дверь немного приоткрылась.
— Заходи, Энекути! — крикнул Черкез. — Не подсматривай, интересного ничего не увидишь… А вот я тебе сейчас стихотворение прочитаю. Слушай!
Пока Черкез читал, Энекути стояла, прикрыв рот рукой, чтобы ненароком не выдать себя улыбкой. Послушав, она умело изобразила на лице умиление и воскликнула:
— Вай, Черкез, неужели ты сам написал это прекрасное стихотворение?
— Сам, Энекути, трудно давалось, но сам всё написал, — самодовольно ответил Черкез. — Из-за любви я, пожалуй, знаменитым поэтом стану, как Молланепес[51].
Энекути притворно громко вздохнула.
— Несправедлива судьба!.. В нашу честь никто никогда не придумывал стихов. Вот, вроде и довольна я всем, а счастье не бывает полным никогда, правда? Если бы продали меня в чужое село, глядишь, какой-то йигит звал бы меня сейчас Эне-джан и, может быть, стихи про меня выдумывал. А так — осталась я в родном селе и имя моё детское за мной осталось. Разве приятно, когда тебя зовут «кути»[52]? А что поделаешь, если судьба красотой не оделила. Будешь сама красивой — любое имя для слуха звучать приятно станет… Жаль, что красоту на базаре не купишь… А, может, прославляли её, да мы опоздали, а Узук в самый раз подоспела, а? Ведь это ты в её честь стихи выдумал, признавайся!.. Счастливая сна! О чём ей думать, чего желать, когда из-за неё готовы перерезать друг другу горло сыновья баев, самые лучшие йигиты!.. Да, красива она, а вот ума ей на том базаре не досталось….
— Это почему же? — спросил Черкез, машинальна пытаясь огладить несуществующую бороду.
Энекути тоненько захихикала.
— Да потому, что будь я такой красивой, как она, сразу закрутила бы голову такому молодцу, как ты, и жила бы себе припеваючи.
— Энекути, ты сегодня, кажется, не очень внимательна. Ты ничего нового не заметила у меня?
— Как это не заметила? С тех пор, как вошла, всё время тобой любуюсь. Прямо десять лет скинул ты вместе с бородой. Такой красавец стал — поискать надо! С бородой-то куда какой солидный мужчина был, а сейчас — юноша да и только. Возьми-ка зеркало, поглядись…
— Гляделся уже… видел… Ты лучше о деле давай говори!
— Что же дело… Разве я не о деле? Увидитесь сегодня. Коли обещала я — моё слово, сам знаешь, твёрдое. Тем более, бороду ты снял — любая девка заглядится, мне и стараться-то много не надо будет.
— Кути-бай, а что ты думаешь, если я и усы сбрею, а? Как ты на это посмотришь?
— Когда сбреешь, тогда и посмотрю, — улыбнулась Энекути; ска не была лишена остроумия, эта пронырливая толстуха. — Вот что я скажу тебе, Черкез. В жизни так случается: ходят баи и йигиты вокруг какой-нибудь Узук, словами, деньгами и всем прочим её приманивают, а она, глядишь, с каким-то совсем посторонним молодцем сбежала? Почему? Да потому, что он к её сердцу тропинку протоптал, уластил её, заставил полюбить себя. А когда девушка полюбит, она на всё пойдёт. Вот тебе и мой совет: расположи к себе девушку лаской, приголубь, чтобы сердце её растаяло, как сахар в горячем чае, а потом делай себе, что хочешь — хоть женись, хоть так любись. А Бекмурад-бай и другой, арчин этот, останутся в дураках.
— Да ведь я об этом только и думаю.
— А коль думаешь, вот ещё что скажу тебе: де-вушки всегда тянутся к стройным и красивым молодым парням. Ты, чтоб не сглазить, всем взял: и красота у тебя есть и стать имеется…