Он с силой ударил кубком о столешницу.
Юрий Дмитриевич прикусил губу. Кольцо сидело на его мизинце так прочно, словно бы насмерть присосалось и слезать не желало. Посему воевода оставил бесплодные попытки и тоже залпом выпил налитое вино.
– Как первый раз Софью свою увидел, сердце мое сразу словно когтями медвежьими пронзило, – признался великий князь. – С тех самых пор лапа сия и не разжалась. Люблю ее до боли. Несмотря ни на что, люблю! Знаю, москвичи ее чураются, за ведьму почитают. Сказывают, слишком часто недоброжелатели ее странной смертью умирают. Конюший мой Алексей Ростиславович, к примеру… Подговаривал боярин обратно к отцу Софью возвернуть, да скончался скоропостижно. Воевода тульский Федор Караскович тоже сгинул подозрительно. Сказывают люди, Софьюшка моя Литву свою выше Руси почитает. Сказывают, колдует на полнолуние, порчу на врагов своих насылая. Всякое сказывают. Но сердце не верит.
Василий Дмитриевич снова налил вина, и братья хмуро выпили, каждый думая о своем.
– Но то, что не способен сделать я, брат мой, то сможешь сотворить ты! – неожиданно сказал московский правитель. – Всей своей жизнью ты доказал, что ты есть воплощение чести и совести, достоинства и преданности! Посему именно тебе, твоему суждению я могу довериться полностью, брат. Именно ты определишь вину или невинность моей жены, и ты определишь ее судьбу. Ты обережешь Русь от Литвы, и именно ты позаботишься о судьбе княжича Василия!
– Я не понимаю тебя, брат, – повернул голову к правителю Москвы князь Звенигородский.
– Я кашляю кровью, – ответил тот.
– Что?
– Я кашляю кровью, брат, – намного громче повторил Василий Дмитриевич. – И кашляю уже давно. Знахарки и лекари стараются, травят меня своими зельями и жгут на мне трут пудами[15], но особой пользы от их стараний не заметно. Вестимо, мне осталось недолго. Два, три года. Может статься, четыре. Потом все. Как ты помнишь, отец наш в своем завещании указал тебя наследником московского стола в случае моей смерти. Вестимо, именно тебе и придется исправлять мои ошибки и возмещать мою любовную слепоту.
– Какие ошибки?
– Я ведь только что все тебе рассказал, брат! – в третий раз наполнил кубки великий князь. – Софья моя есть дочь литовского правителя и превыше всего любит свою отчину, а вовсе не Москву. Но разве можно попрекнуть ее за сии детские чувства? Она любит свою родину! Сия ее любовь суть наша многая печаль. Посему во первую голову не допусти того, чтобы она положила наши земли к ногам отца своего, чтобы подчинила нашу Русь своей Литве! Дай мне слово, брат, что, узнав о моей смерти, ты без промедления исполнишь завещание нашего отца. Что ты займешь московский стол, не дав моей жене совершить ничего плохого. Что ты рассудишь по чести и совести, какой награды или кары она достойна. Про Василия даже говорить не стану! Похоже, ты любишь его куда сердечнее, нежели я сам. Значит, ты лучше меня позаботишься о сем мальчике, дав ему достойное кормление и воспитание.
Князь Василий Дмитриевич сделал пару глотков и добавил:
– Я рад тому, что в нашем роду рождаются мужи, подобные тебе, Юрий. Что у меня вырос столь достойный, великий брат. Зная, что судьба нашей отчины перейдет в руки столь безупречного, честного и храброго витязя, я смотрю в лицо смерти без страха и сожаления. Спасибо тебе, брат, за такое спокойствие. Когда-то я думал, что подобные тебе герои случаются токмо в сказках и былинах. Но вот, Юра, мы сидим с тобой за одним столом, живые и во плоти. Да благословят тебя боги за то, что ты таков, какой ты есть!
Юрий Дмитриевич облизнул пересохшие губы и снова залпом выпил вино.
Сказать, чтобы на душе его было тошно, – означало ничего не сказать. Стыд душил звенигородского князя так, что стало трудно дышать. И чем сильнее хвалил его брат – тем жестче становились муки совести.
Василий даже не подозревал, кому именно он изливает свою душу!
И близко не знал, что восхищался безупречной честью главного виновника своих сердечных мучений!
– Болезни приходят и уходят, брат, – выдавил из себя Юрий Дмитриевич. – Ты крепок и совсем еще не стар. Тебе рано думать о смерти. Грудной недуг отступит, и ты проживешь еще много, много лет. Поверь, мы еще на столетии твоем погуляем! Да и с супруги своей ты все подозрения снимешь, коли внимательнее приглядишься, тайных соглядатаев к ней приставив…
В последнем Юрий Дмитриевич был уверен совершенно точно – поскольку мысленно уже дал себе твердую клятву, что более нигде и никогда даже близко не появится возле жены своего брата!
Испытывать стыд, подобный сегодняшнему, еще раз ему совсем не хотелось.
15
Жечь трут на коже больного человека – такое вот существовало странное лечение от легочных заболеваний.