Его преемник Георг III, который потерял Америку и на протяжении своего сказочно долгого правления с 1760 по 1820 год не сделал ничего, кроме пятнадцати детей, а после сошел с ума, тоже столкнулся с тем, что в молодости от него ускользнуло счастье. Будучи еще ребенком, потом принцем и молодым королем, он любил юную леди Сару Леннокс, дочь герцога Ричмондского. Всемогущее общество воспротивилось этому браку: нельзя было допустить, чтобы эта девушка не королевского происхождения помогла вернуться к власти ненавистным вигам, которые слишком долго правили страной. В ход пошла песенка о «долге и любви», которая так быстро запоминалась, и которую легко мог насвистывать любой уличный мальчишка. Король женился на уродливой принцессе Мекленбургской, которую ему сосватали сильные мира сего; отвергнутая красавица согласилась стать подружкой невесты, потому что, по ее словам, так она могла полюбоваться на эту свадьбу вблизи; на протяжении всей церемонии король почти не сводил с нее глаз, а все остальное время стоял с совершенно отсутствующим видом. С тех пор минуло несколько десятков лет, как вдруг однажды король увидел на сцене актрису, напомнившую ему Сару, отчего погрузился в меланхолию и стал постепенно терять рассудок.
Георг отомстил за себя, как мстят слабохарактерные люди, — запретив своим близким то, в чем было отказано ему самому. Короля злило, что его брат смог заключить морганатический брак с любимой женщиной, той самой прекрасной леди Уолдгрейв, которую так часто писал Рейнолдс. Мстя за свою потерянную молодость, король Георг III издал Royal Marriage Bill[60]., который до сих пор остается в силе. Бурные обсуждения и последовавшие за ними решения 1772 года стали выражением новейших методов борьбы за власть. Король хотел получить право по собственному усмотрению препятствовать бракам королевских отпрысков. Парламент согласился с этим новым принципом, но постановил, что принцы и принцессы старше двадцати пяти лет в подобных случаях получают годовую отсрочку; по прошествии этого времени только парламент может воспрепятствовать браку принца или принцессы. Таким образом, власть представителей народа распространялась даже на королевский альков.
Изучая историю своих предков и в особенности их браки, заключенные по любви, Эдуард VIII, конечно, понимал, какие жестокие схватки ждут его впереди: столкновения между королем и Церковью, королем и обществом, королем и премьер-министром. Стоило хотя бы прочесть отчет о бурных дебатах, когда происходили столкновения тори с буржуазией. Тогда новый закон страшно перепугал епископа Оксфордского. Епископ Глостерский с наивным цинизмом заметил ему, что воля короля, разумеется, может помешать влюбленным принцам вступать в брак, руководствуясь своими чувствами, но ничто не помешает им развлекаться, не вступая в брак. В палате общин выступил с речью полковник Барре, солдат, проживший нелегкую военную жизнь; он выразил чувства того, кто читал его речь полтора столетия спустя, заявив, что этот запрет способен породить только страх и ревность.
«Все члены королевской семьи, — сказал бравый полковник, — окажутся в одинаковом, унизительно рабском положении. Неужели вы верите, что какой-нибудь достигший зрелости мужчина, а молодой принц тем более, покорно смирится с утратой своих мужских прав, которыми пользуется ничтожнейший из его подданных?.. Неужели этот указ хочет убедить нас в том, что в королевском роду одни только слабоумные или лунатики? Как и прочие смертные, принцы имеют право на чувства и мечты. Напрасно их превозносят до небес, когда они сидят на троне, вначале-то они были просто детьми».
Следом за этим прославленным воином выступил Фолкстоун, который выразил чувства народа в традиционной манере: «…Если предполагается, что брак между подданным и членом королевской семьи позорит корону, это косвенным образом оскорбляет народ».
Несмотря на внесенные изменения, этот закон имел самые серьезные последствия. Газеты называли его актом, «поощряющим адюльтер и блуд, попирающим законы природы и религии». Вполне естественно, что в результате увеличилось число морганатических браков в королевской семье. Пресловутая «борьба между чувством и долгом» оказалась губительной для многих из пятнадцати детей короля.