Плещеевы оба смутились, выразили готовность уйти, чтобы не тревожить больного, но он слабым голосом попросил их остаться — с ними ему отраднее... легче...
— Мученик Христофор, римлянин, недуги все исцеляющий, подними меня, встащи меня с ложа! Ты же силач, двенадцати аршин высоты! Vous connaissez, mes amis[26], святой Христофор изображается на иконах всегда avec une tete du chien[27].
— Я думаю, князь, — сказал Алексей, — в знак того, что в медицине святой Христофор съел собаку.
— Весьма остроумно! — Повязанное по-бабьи лицо князя Голицына было жалко и смехотворно. — Христофор съел собаку, а я за весь день — одну просфору. А чем я хуже собаки? Нынче пятница, значит, пост, в пятницу Христос претерпел оплевание. — Голицын вздохнул и приподнялся. — Итак, нынче во время поста и молитвы, на апогее самобичевания, духовного, разумеется, кровь из тела прилила ко лбу. В жару и корчах схватил я не помню какой уже крест и возложил на темя. И чудо! — облегчение наступило, однако в голове все еще bourdonnement[28], и междуусобица — discorde interieure[29] — то есть спазмы. Ох!.. Вы пощупайте, Александр Алексеевич, не правда ль, затверделая окреплость блуждает у меня в брыжечных железах? Нет, лучше вы пощупайте, Алексис.
Не без брезгливости ткнул Алексей раза два в брюхо князя Голицына. Нет, никакого желвака не нашел.
— Нету?.. Ну, значит, это вы, Алексис, его рассосали, подобно святому целителю Христофору. И мне уже легче. Сняло, как рукой. Слава те, бессеребреник Евдикий, раздетый, власяничник пещерный. А вы не thaumaturge[30], Алексис?.. Вы, может, сами не знаете, что обладаете магнетическим даром?.. О, надо подвергнуть вас научному и духовному испытанию.
Князь спустил ноги со своего лежака и достал табакерку. Вид его был и верно уже поздоровевший.
— Признаться вам, Алексис, я имею врожденную склонность ко всему необычному. Ибо возлюбил всегда quelque chose peu ordinaire[31], все, что возвышает душу над повседневностью. Вам это понятно, Алексис?.. Нет? — Князь понюхал и пересел в низкое креслице. — Попытаюсь объяснить на примере. A propos, вам очень к лицу ваш новый мундир... Ах, я и не поздравил вас! Поздравляю... Подарок за мной.
Итак, был я в юности в делах веры младенцем. Более — эпикурейцем и вольтерианцем. Страсть, самая лютая, глубоко гнездилась в крови моей. En un mot[32], ветродуй свистал на чердаке. Личико беленько, разума маленько. Без изъятия — etourderie[33]. И это всем было известно.
Вдруг государь вызывает меня и просит быть прокурором Синода. «Sacre dieu!..[34] — думаю. — Какой я прокурор синодальный? Ведь я же ничему не верю!..» Но друга детства, императора юного, надобно вызволять. И вот я, получив назначение, в пасмурный день направляюсь на Васильевский остров, в Святейший Синод. В полупотемках вхожу в закоптелую готическую храмину — тленом смердит. Как в римских катакомбах. Вижу, восседает весь черный синклит, то есть синодский декор, вижу белые бороды, постные хари, посреди — подобие византийского трона. Мрачный вид сей присутственной каморы, живые мертвецы в монашеских рясах навеяли на меня грусть могильную. Сейчас причт вот-вот будет отпевать меня заживо.
Креплюсь, стараюсь быть важным, степенным, как преподобный диакон Родопиан, пустынножитель железноборовский. Приступаю к слушанью дел. Читаются процессы о всяческих прелюбодеяниях. Все сие могло бы служить богатой канвою для самой соблазнительной хроники. Пресвятая Хариесса власатая! Но то, что я вам говорю, это все общеизвестно.
А моей доминантой было в то время предрасположение к саркастической насмешке. Неверственный осьмнадцатый век, деизм — признак людей высшего ранга и хорошего тона — были моей рациональною принадлежностью. Н‑да‑с, религиозный индифферентизм составлял все мое верование. И это тоже известно.
«Когда же, наконец, он о делах моих заговорит?» — подумал Плещеев.
— И вот с тех пор, — продолжил Голицын, — стал я министром. И пошли завидки на чужие пожитки. Envie[35]. Как это, дескать, мол, так?.. Что за птица Голицын? Неполный еще генерал, всего тайный советник, младший по чину сравнительно с митрополитами, а поставлен выше митрополита. Председатель влиятельнейшего Библейского общества. Яко патриарх, окружен Александр Голицын высшими иерархами. Слепотствующий министр допущает масонов и вольтерьянцев, раскольников и библианцев. Книги печатает наподобие книжицы Вопль жены, облеченной в сияние солнца. Проповедует новое духовное царство, новый Иерусалим, новые тайны, новую церковь, новую святость и новую, истинную любовь. Вот она, моя склонность ко всему необычному! Quelque chose peu ordinaire. Об этом знает и государь и все остальные. И даже довольны.