На вопрос, что же он сочиняет, Никитушка отвечал фактической справкой, похоже, заученной наизусть:
— Вальсы́ для радения, — он сделал ударение на «ы» и хлюпнул носом. — Святое круговращение воспринято от царя иудейского, баловня счастья Давида, от боговдохновенных плясок его вокруг ковчега Иеговы. При кружении возникает экзальтация чувств, засим накатывает дух святой, и возгорается пророческий дар. Сладчайшая музыка для круговращения — пение духовных вальсо́в. Вот на вальсы́ я и перекладаю: «Дай нам, господи, Иисуса Христа» или же «Царство ты, царство».
— Вы и кадет учите слагать подобные «вальсы́»? — спросил чуть раздраженно Алексей.
— Учить? А чего их учить? Музыке учить разве надобно? Коли у кого талант, так сядет к фисгармониуму и сам враз заиграет. Особливо марши́.
— Но ведь вы же учитель. Чему же учите в корпусе?
— Геликону.
— Геликон, насколько мне ведомо, посвященная музам гора. В Греции. С источником Гиппокреной. Не так ли, батюшка?
— Справедливо, — подтвердил Плещеев. — На Геликоне из скалы, по которой Пегас ударил копытом, бьет священный ключ вдохновения. Но есть еще духовой инструмент геликон — в военном оркестре, самый большой, эдакая разляпистая медная труба... ее на плечо надевают.
— Во-во-во! — подхватил оживившийся коллежский регистратор Никитушка. — Тут перво-наперво ты изловчись голову в загиб трубы просунуть, а потом правую руку, и геликон тогда на левом плече утвердится. Это — первый урок и последний. С геликоном марши́ удобней встоячку играть или верхом на коне. Знай себе дуй, как тебе генерал-бас указал, одну ноту, скажем — цис, и жди своего череда. Только считай. Настанет черед — снова дуй тот же цис либо дис, а других нот и нет в его партии.
— А в пассажах геликон участия не принимает?
— Нет, в пассажах мы не играем. В пассажах торгуют, гуляют. Там музыки еще не завели. А не мешало бы.
— Собрались, — послышался из-за арки мелодичный голос Татариновой, — собрались в одном доме княгиня Анна Сергеевна Голицына, полустаруха Крюденерша, графиня Гашет. Нечаянно заезжаю и вижу: Голицына охает, графиня Гашет катается кубарем по полу. Всем я дала пилюли Леруа и мазь оподельдок.
— Проблематическое существо сия графиня Гашет, — ворковал Голицын. — Княгиня говорит, что она diablesse[38], а государь считает — шпион.
Вскоре тут же беседа «богородицы» с князем закончилась. Он проводил гостей по лестнице до первой площадки. Затем, вернувшись, сам погасил парадное освещение свечечек, велел убрать все лакомства в стоячок.
— Нонче пятница, и даже помыслить о постном съестном уже грех. Собаку, кошку, лошадь кормить не положено — пусть тоже постятся. А вдобавок болесть стомаха моего не дозволяет. Мамон мой сам собою извергает всякую яству. И не хочет дразнить себя сладостями. И без того всюду соблазн. Истуканы, болваны, статуи в садах непотребные, в наготе, прельщающей очеса. Гульбища, песни, трагедии, комедии, музыка — всё козни нечистого, всё для соблазна.
Затем князь достал новую табакерку, отливавшую радужным спектром, спросил:
— Ну как?.. Как понравилась вам сия великосветская духовная моя клиентура?.. Мои пуритане? Что скажете, Алексис?.. Вы довольны вассалами по моему министерству духовных дел?..
— И народного про-све-ще-ни-я? — не без яду подчеркнул Алексей. Ежели я пробыл бы в таком обтчестве день, ваше сиятельство, то мой стомах, или мамон, как вы выражаетесь, князь, сразу вывернулся бы наизнанку. Простите за резкость, я грубый русский солдат, кавалерист, ваше сиятельство. С лошадьми общаться привык.
Глаза Голицына стали злыми-презлыми. Но только на одно лишь мгновение. Сразу с мягкой улыбкой спросил, обращаясь по существу к его батюшке, но продолжая глядеть на Алексея:
— Я на это отвечу. В прошлый раз я рассказывал вам анекдоты из серии альковных дворцовых интрижек. Но я далеко не все досказал до конца. Итак, восполняю. Известно ли вам, например, что император Павел Петрович оставил после себя... побочного сына?
— Известно, ваше сиятельство, — спокойно ответил Плещеев; ему померещилось, что свечи вокруг замерцали в бледном, дрожащем сиянии. — Известно. Сыну его дали имя Семен, отчество — Иванович. А фамилию пресмешную. Годится для комической оперы — Великий. Знаю даже мать его, Софью Степановну Ушакову, дочку губернатора санктпетербургского. Поздней ее выдали за Черторыйского Михаила, возведенного в связи с этим в дворянство; когда же он умер, она вышла за Пьера Румянцева, но не графского рода — я был с ним знаком, — этот тоже скончался в восемьсот третьем году.