Чувствуя себя центром внимания, Плещеев в гостях непрестанно шутил, каламбурил. Однажды всех забавлял, разыгрывая, будучи трезвым, роль мертвецки пьяного орловского помещика, глупого, полуграмотного, мистифицируя тем иностранного гостя. Любил в лицах изображать общих знакомых, присутствующих или отсутствующих, играть на фортепиано вальсы и польки на манер панихиды.
Слава о нем прокатилась по всему Петербургу и дошла до высших кругов. Однажды приехал к нему на дом Тургенев в камергерском мундире и безапелляционно потребовал вместе с ним незамедлительно садиться в карету и ехать в Павловск, ко двору Марии Федоровны. Плещеев запротестовал, но Александр Иванович сказал:
— Не хочешь? А я мечтал через два года вот так же вдарить тебя, но по ключу камергера, — и с силою хлопнул его по заднему месту. — Не хочешь?
В Павловске он очутился все в том же благопристойно-патриархальном кругу, в котором был некогда на чтении Клингером Фауста. Только моды стали иными, расплелись косы и букли, пудра осыпалась. И люди, люди не те... Не было ни Безбородко, ни Репнина, ни Кутайсова, ни Растопчина. Клингера перевели в Дерпт ректором университета. Аракчеев состарился и не жалует в Павловск. Сентиментальные девицы и фрейлины превратились в откормленных, пышных, но по-прежнему сентиментальных особ. Расплылась, поблекла и бывшая императрица. Но сохранила стремленье к изящности, к той же чувствительности, к высоким порывам души, считала себя законодательницей общественных вкусов, блюстительницей изящных искусств и самодержавной правительницей российской словесности. Ну, и пусть. Большого вреда она здесь сотворить не могла, если бы даже и захотела.
Плещеева она, конечно, не помнила. И очень кстати. Но если бы она только знала... если бы знала!..
С первого же вечера он стяжал при дворе грандиозный успех, признание безоговорочное: пустил в ход свой туз козырной — Адвоката Пателена. Им восхищались, его превозносили... Тургенев подливал масла в огонь, рассказывая о европейски прославленном чтении немецкого поэта Людвига Тика, которого довелось ему многократно слушать в Германии. Тик тоже любил читать пьесы, и поистине он второй Плещеев в этом искусстве.
— Вы хотите сказать, Плещеев — второй Людвиг Тик? — томно поправила Мария Федоровна.
— О, я не оговорился, ваше величество: Тик — второй Александр Плещеев. Пригласите, ваше величество, Тика в Россию, устройте состязание миннезингеров, и вы сразу в том убедитесь.
На три недели безвыездно застрял Плещеев при дворе Марии Федоровны, выступая почти ежедневно. Он прочитал, по-французски, конечно, несколько комедий Мольера, прочитал забытую комедию Эммануэля Дюпати La prison militaire, ou Les trois prisonniers[39], исполнявшуюся в Париже в начале столетия. Он любил эту пьесу, так как ее положения, эпизоды и действующие лица отдаленно напоминали персонажей «мужицкой» пьесы Солдатская школа, дорогой его сердцу.
Однажды он осмелел и прочел для завершения вечера Сказку о трех возрастах, — он все боялся, что степенные, чинные слушатели, может случиться, будут шокированы легкой, изящной фривольностью шутки. Однако получилось обратное: благопристойная, деликатная атмосфера двора Марии Федоровны всем приелась, превратилась в такую пресную жвачку, что Сказка Плещеева никому не показалась нескромной. А Тургенев немедленно рассказал, какой успех имела эта Сказка в Варшаве, куда ее завез князь Вяземский, в какой восторг она привела прославленного польского актера Марэ, изящного комика-реалиста, тонкого художника сцены, и как он выпрашивал князя дать ему текст!
— Вяземский не оставляет в покое Александра Алексеевича, — добавил Тургенев. — В мае просил прислать ноты его романса Si l’on croit...[40], а в июне посылал свои стихи Ты слышишь ли со мною в разговоре с просьбой положить их на музыку.
Мария Федоровна тотчас просила спеть ей эти романсы.
Недели через две в Павловск приехал Карамзин и был приятно удивлен, увидя такой успех Александра, к которому продолжал относиться с отеческой нежностью: как-никак он знал его шестилетним мальчугой. И теперь не без гордости упоминал о нем в своих письмах к Дмитриеву, к Вяземскому: