Пушкин был озабочен.
Они встретили Глинку на Театральной. Выслушав юношу, Федор Николаевич помрачнел. Сразу же со всею безапелляционностью почти приказал Пушкину самому идти немедленно к губернатору, ни в чем не запираться, быть искренним, чистосердечным. Только подобною манерою поведения можно подкупить прямую натуру старого воина. Пушкин ушел, серьезный, решительный.
Оставшись один, Алеша задумался. Что же делать? Обратиться за помощью к Карамзину?.. Поздно уже, в Царское Село надо ехать с утра. Проходя по Мойке, мимо гостиницы Демута, Алеша увидал со спины щегольскую фигуру какого-то лейб-гусара, возвращавшегося, притом, видимо, очень усталым, домой. По совершенно особой осанке узнал Чаадаева. Хотя он с ним и не был знаком, решил одним махом просить его о содействии. Поколебавшись, вошел следом в гостиницу. Около номера еще двадцать минут переждав, перемогая себя, постучал.
Чаадаев был уже в меховом архалуке и туфлях. Виду не показал, что удивлен посещением незнакомца. Слушал с усталым, холодным, непроницаемым взглядом, лишь чуточку поигрывая тонкими пальцами на локотнике своего кресла. Мраморный череп поблескивал при свете свечи. Потом, ни слова не говоря, дернул сонетку и кратко приказал слуге: «Седлать!»
Через десять минут он уже мчался по Царскосельской дороге.
Утром Карамзин приехал в столицу.
Пушкин, оказывается, побывал на приеме у Милорадовича, признался, что все свои сочинения сжег. Однако, ссылаясь на свою безотказную память, предложил представить все, что написано им против правительства, пусть ему только дадут перо и чернила. «C'est chevaleresque»[46], дьявол вас побери!» — воскликнул губернатор. Весь день поэт сидел за столом, исписал толстую тетрадь, утаил только эпиграммы на Аракчеева, сказал, будто они не его. Милорадович хохотал, читая сатиры. И тотчас объявил от имени государя прощение. Пушкин ушел победителем.
Однако рано было еще ликовать. Назавтра Милорадович от царя получил нагоняй — поэту была уже уготовлена ссылка в Соловецкий монастырь.
Все в литературных кругах заволновалось. Чаадаев продолжал хлопотать через Васильчикова, Жуковский, Тургенев — через Марию Федоровну, Греч ездил к Оленину, Энгельгардт, директор лицея, добился аудиенции у государя.
Александр Первый был неумолим.
— Пушкин заслужил Сибири. Он наводнил всю Россию возмутительными стихами; все офицеры читают их наизусть. В Сибирь! только в Сибирь.
Выручил Карамзин. Ему посчастливилось разрядить гнев самодержца. Монарх смягчил ссылку в Соловки или в Сибирь — поэту было дозволено ехать на юг, в Екатеринославскую область, в распоряжение главного попечителя южного края. Даже служба за ним сохранялась, и прогонные были пожалованы.
Опальный поэт перед отъездом ходил прощаться к Карамзиным, проживавшим в доме Муравьевых. Поднялся наверх. Долго, очень долго беседовал с Николаем Михайловичем, запершись в кабинете. Вся семья Муравьевых ожидала окончания разговора, как они знали — «решительного». Александрин Чернышева искусала платочек и, смятый, порванный, выбросила в потухший камин. Федик Вадковский молол, как и всегда, всякий вздор, то и дело бегал по лестнице вверх посмотреть, не открыта ли дверь. Ведь через Карамзина должен прозвучать голос монарха!
Вышел Пушкин притихшим. Словно в воду опущенным. Таким его не видели до сих пор. Глаза были красные. Да он не стал скрывать, что плакал.
— Я обещал Николаю Михайловичу два года не писать ничего противу правительства.
— Два года?.. Сумеешь ли ты выдержать эдакий срок?
— А ну, какое нынче число?..
Плещеев, узнав, что Пушкин направляется в Екатеринослав, вспомнил, что там на должности главного попечителя и председателя Комитета колонистов южного края России состоит его друг-приятель генерал-майор Инзов, с которым он вместе когда-то тесно общался в Орловщине, — оба страдали и ужасались, присутствуя на усмирении Репниным восставших крестьян. Кстати, сейчас ходят упорные слухи, будто Инзов скоро будет назначен наместником Бессарабии.
Александр Алексеевич сел за письмо; рекомендовал всячески Пушкина, просил о внимании к ссыльному... Но отправить почтой письма не успел: Пушкин сам забежал к Алексею.
Гость вдруг потребовал партитуру комической оперы Аника и Парамон, стал вслух перечитывать и, смеясь, на ходу делать в куплетах поправки, вписывать их среди нот, сочиняя мгновенно новые строчки... Потом оторвался, поискал глазами кинжал на стене, увидев, так и впился в него.