А в семье прибытие юных родственников воспринималось как праздник. Уже самый приезд был встречен тушем оркестра с фанфарами, под управлением всегда жизнерадостного капельмейстера месье Eustache. Казалось, что Тагино превратилось в многоязычный Вавилон. Приковылял ведомый под руки, разбитый параличом итальянец художник Маньяни, памятный Алексею, приезжавший в Чернь накануне отъезда Жуковского в армию. Он с Захаром беседовал оживленно по-итальянски; по-аглински стрекотала мисс Ивенс, экзальтированная поклонница Байрона; по-французски без конца тараторил месье Жуайе, вспоминая, как вместе со своим любимым воспитанником Цахар, то есть Захарушкой, он добровольно сидел в каземате Петропавловской крепости. Захар очаровывал всех приветливостью и веселостью, днем запоем читал иностранные книги, вечерами заходил в кабинет к Никите, принимал участие в спорах — он давно уже был членом Северного общества.
Но больше всех веселился батюшка Григорий Иванович. Постоянно придумывал какие-нибудь экстравагантные шутки, костюмированные шарады и другие всяко-всяченские «экивоки» и «аллегории». Днем «работал»: составлял вторую часть собрания собственных пьес — недавно им был издан сборник прежних его сочинений для гатчинского театра, на французском, разумеется — восемь трагедий, комедий, водевилей — в прозе, в александрийских стихах, рифмованных попарно, — Theare de l’Arsenal de Gathina, ou Reueil de pieces de societe... par le comte G. de Czernichew...[49] . Пьесы имели в свое время успех. И теперь при издании успех повторился. Сейчас он сочинял трагедию и водевиль. Из его кабинета доносились порой то взрывы его хохота, то всхлипывания, а порою даже рыдания — с такою глубиной переживал он то, о чем писал.
Больше всех трунила над графом Григорием его супруга, Елизавета Петровна. С редким радушием и веселостью принимала она своих расшалившихся родичей. Федор Вадковский после обеда обычно на скрипке играл.
Тагино еще более оживилось, когда прибыл в поместье шестнадцатилетний лейб-гвардии гусарский корнет, граф Васенька Бобринский, внук императрицы Екатерины, то есть сын ее внебрачного сына, беспутного графа Алексея Григорьевича Бобринского, несметного богача. Хотя Васенька еще не вступил членом в Тайное общество, однако Барятинский обещал его в ближайшее время принять и вводил в курс многих планов и дел. Бобринский сразу же взбудоражил кружок тагинских заговорщиков, сообщив о своем давно созревшем решении создать где-нибудь в Германии, но поближе, подпольную типографию для размножения документов, листовок, нелегальной политической литературы, в чем давно уже ощущалась насущная надобность. Бобринский внес на это дело князю Барятинскому десять тысяч рублей и готов был еще больше пожертвовать, сколько понадобится.
Не удалось Никите укрыться в деревне от дел Тайного общества. Дни и долгие вечера протекли в обсуждении дел типографии, в спорах о военном восстании. Обсуждали разногласия в Обществах, говорили о земельном разделе. Вспоминали, конечно, военные поселения, на которые сильно рассчитывали...
В результате всех этих бесед Теодор пришел к выводу, что необходимо немедленно писать в Тульчин подробное донесение Пестелю, главе Южного общества. А сейчас есть возможность срочно переправить письмо с графом Николаем Булгари, который, по дороге от батюшки своего, со дня на день должен заехать из Белгорода в Курск и захватить с собою бумаги и письма в Тульчин.
Вадковский тотчас занялся составленьем доклада. Время шло незаметно. Наступала пора вернуться к полку.
К тому же вольготная жизнь молодежи внезапно оборвалась: тяжело заболела графиня Елизавета Петровна — ее разбил паралич. Гости поняли, что следует уезжать.
Через день, холодным солнечным утром, в коляске с Бобринским отбыл Толстой. Нежно и трогательно-ласково прощался он с Лизанькой... Она плакала и даже не скрывала слез, струившихся по смуглым щекам. А еще через день Алексей тоже уехал вместе с Вадковским, намереваясь из Курска сразу двинуться дальше, в орловское имение батюшки Чернь.
Не хотелось им уезжать. Утром погода испортилась. С северо-запада начал дуть жесткий, резкий ветер-лобач. Словно ярясь, срывал с головы дорожные фуражки, пробивался сквозь шинели, мундиры. Лошадям было трудно тянуть; они то и дело сбивались на шаг. «Ишь ты, ветрожиг какой взбесился! — ворчал возница. — То-то на Евлампию аккурат в эту самую сторону месяц рога оборотил».
Федик о рогах пошутил. Алексею ветер дул в ухо вглубь, в самый раструб. «Фу, черт! Не простыть бы».
49
Гатчинский театр в Арсенале, или Собрание пьес для высшего общества... графа Г. де Чернышева