Взрывами смеха сопровождались притворные стоны Пателена.
Плещеев имен персонажей не называл, но слушателям они были ясны по их манере говорить, по мимике, по характеру темперамента. И каждый персонаж сохранял у него специфику, присущую только этому персонажу.
Центральную сцену в суде Плещеев проводил в стремительном темпе. Реплики молниеносно следовали одна за другой. Плещеев мастерски передавал яростный монолог одураченного суконщика, который, вне себя от неукротимой злости, рассказывает суду перипетию двух обдувательств, сбиваясь на каждом шагу и перескакивая от одного к другому вопросу — от кражи баранов к продаже сукна, вне всякой логической связи.
— Вернемся же, сударь, вернемся к нашим баранам! — непрестанно одергивает его раздраженный судья.
А тут еще Плещеев очень смешно изображал плута пастуха, который на все вопросы отвечает бессмысленным блеянием: «Бэ-э‑э... бэ-э‑э...», что судья принимает на свой счет, считая его передразниванием.
Каждая реплика сопровождалась грохотом смеха. Добрейший Мойер просто изнемогал от приступов хохота, когда купец Гильом продолжал все-таки снова и снова путать скот и сукно:
В хаосе всеобщей неразберихи разъяренный судья официально объявляет пастуха прирожденным идиотом, а суконщик обзывает идиотом судью. Разбирательство на том завершается.
Рукоплескания были всеобщие.
Мойер, придя в себя после приступов смеха, протирая запотевшие очки, громогласно объявил, что Александр Алексеевич тончайшим мастерством в своем чтении использовал классический закон комического начала, почерпнутый в античной комедии. Так диктует эстетика Аристотеля. Сочувствие слушателей переходит от одного персонажа к другому — судя по тому, кто оказывается торжествующим победителем.
Утром проснулся он освеженным. Ночью пронеслась гроза, и воздух очистился. Еще неумытый, в халате, Плещеев одним махом закончил письмо.
Боюсь, чтобы отпуск твой в минуту, когда получаешь такое место, не повредил тебе у двора; а между тем, отрадно думать, что скоро с тобой увижусь.
Однако не думай, милый брат, чтоб я всегда был грустен, нет. Вчера даже Маша заставила меня читать, и я читал Адвокат Пателэн. Все, а особливо Мойер очень хохотали. — Как мил этот Мойер! Прости, милый! — Обнимаю тебя!
Твой верный брат
А. Плещеев
Во время обтирания холодной водой Тимофей, с силой шлепая барина ладошками по голой спине, ворчливо сказал:
— Как это вы, Александр Алексеевич, в свои тридцать восемь фигуру отроческую соблюли? Ровесники ваши кто плешь себе отрастил на полголовы, кто — живот, а вы — сухонькой. И в черных волосах ни сединки.
Александр Алексеевич усмехнулся: «garder la ligne»[5] — было одной из его первых забот.
В парадный двор колоннадного дома влетел щегольской дорожный брум, и на террасу взбежали два гостя — юнкер Кавалергардского полка Захар Чернышев, брат Александрин, и подпоручик Гвардейского генерального штаба Никита Муравьев, кузен Миши Лунина. Они торопились вернуться после отпуска в Петербург: гвардия уже готовилась к походу в Москву — там закладывается новый, небывалый по величественности храм. Необходимо, чтобы оба вернулись в столицу скорее. Военная служба есть военная служба. Лямка, если хотите.
Пропорционально сложенный, плечистый, Никита Муравьев, легкий, с мягким овалом лица и широким лбом, прорезанным решительной морщинкой, показался Плещееву — он его видел впервые — человеком тактичным, выдержанным и, видимо, мыслящим. Никита очень походил на своего покойного батюшку Михаила Никитича, философа и просветителя с широкими гуманными взглядами и огромной силой воздействия на людей. Этот видный поэт и ученый успел привить Никите любовь к наукам, приучить к терпеливой усидчивости.
Его ровесник Захар Чернышев, приятный и умный, всегда горделивый, тускнел в его обществе.
Катерина Афанасьевна предложила гостям переодеться в партикулярное, умыться, позавтракать и после этого всей компанией пойти погулять возле обрыва.
Парк был небольшой, но обширный цветник — на полдесятины. Он играл переливистыми волнами: пламенные пятна астр, подобные раскаленным углям в камине, пышные тюрбаны многоцветных георгинов, блеклые тона хризантем. Черный лес сосен вокруг так контрастно, так четко оттенял лохматыми добрыми лапами-крыльями синеву осеннего неба, просвечивающую меж стволами.