— Пожалуй, для того, чтобы в этом хаосе разобраться, — сказал, улыбаясь, Плещеев, — мотыга, лопата и грабли нужны.
Вошел Жуковский, поздоровался. Тургенев невозмутимо продолжал сидеть на полу и с увлечением разбирать экспонаты. Но вдруг остановился, сбитый с толку многообразием диапозитивов для волшебного фонаря — «Lanterne magique», — изобретенного, как он сказал, Кирхером, иезуитом.
— Не разберу: то ли мамзель, то ли нищий, то ли поп. Иезуиты туману напустили. Лет десять, как собираюсь я написать Историю глупостей единоспасающей церкви. Религиозные конгрегации меня доконали. Если что делает меня нечестивцем, так это шайка ханжей и скопцов.
— Иезуиты? — переспросил Жуковский. — Но ведь ты иезуитов уже доконал! Совершил великое чудо — добился указа об изгнании их из столицы...
— Дело не только в иезуитах, — продолжал Александр Иванович, — привстаньте-ка, взгляните в окно. Там, за Фонтанкой, — забитый, заброшенный замок, Михайловский дворец покойного императора Павла. Ишь как грозно нахмурился в сгустившихся сумерках! А в трех окошках внизу — видите? — сквозь щелки гардин пробивается свет. Уж не дух ли усопшего бродит по замку?.. Нет. Там проживает Буксгевден, вдова полковника, старая фрейлина, бывшая нянька великой княжны Марии Александровны. А дочка оной Буксгевденши, тоже полковница, порвавшая ныне с мужем, — Татаринова. В апартаментах дочки — салон. Ну, салон не салон, а общество квакеров, что значит по-аглински буквально «дрожащих». Расплодила любителей духовного вальса, или святого круговращения, или дрожания, а попросту радения во Христе. Видите мелькание света? Вальсирование и общий экстаз.
— Твой князь Голицын там тоже, конечно, бывает?
— Что князь Голицын! Поговаривают, государь приезжает туда. Помолится здесь, в этом доме, в подвальчике, в сокровенной часовенке князя, потом, переодевшись в партикулярное, перебирается незаметно пешком за Фонтанку... во дворец, ему памятный... ох, до чего памятный! Смотрите, круговращенье завихрилось!
Плещеев отошел от окна, — он почувствовал дурноту. «Я, видимо, слишком образно представил себе кружение вальса», — хотел себя успокоить. Вышел из комнаты и начал ходить в одиночестве, как прежде ходил в этих апартаментах, взад и вперед — сначала по кабинету, потом во всей анфиладе... В гостиную заглянул. Итак, иезуиты изгнаны из столицы. Захлопнулась западня нещадной вражды. Здесь, в углу, были когда-то его клавесины. Что это?.. Ух... на том же месте стоит фортепиано... Но уж, видно, эдак судьба подсказала... Иезуиты... Можно теперь их неотвратимой клеветы и козней не опасаться... Но все же остались: Визар, Катрин, Огонь-Догановский...
Плещеев сел к инструменту и начал без цели, без мысли клавиши перебирать... белые, черные клавиши... — вальс? — нет, только не вальс... черные, белые клавиши... блестящие... чистые... незамаранные, незапятнанные...
А потом — пальцы сами собой побежали, устремились к привычной в те, юные, годы мелодии. Аккорды мужали и стали нанизываться в забытые, вожделенные ритмы революционного французского гимна... завораживали, утешали...
Сзади дверь тихонько открылась, осторожно вошел младший Тургенев — Николай. Кивнул головой вместо привета. Прихрамывая, проковылял к инструменту, облокотился. Глаза были огромные, зеркально-прозрачные. И страдающие.
— Что это?.. — тихо спросил. — Марсельеза!.. Как отрадно, что она теперь возродилась!.. А хороша... Гроза деспотизму...
В другую дверь вошел Алексей. Сел молча в углу.
— Николай Иванович! — спросил Плещеев, продолжая играть. — Как вы находите, что это за гимн?.. военно-патриотический марш? призыв солдат к отпору наступающих внешних врагов?.. или песня свободы?.. мечтанье о вольности?..