— Нелепый, простите, вопрос! — ответил Тургенев. — Слова-то вы знаете, слышите: «Contre nous de la tyrannie l’etendard sanglant est leve»[7] Первоначально — военный марш, он стал теперь символом революции. Музыка здесь неотделима от текста. И в то же время слова без музыки лишены жизненной силы. Гимн будоражит нам нервы, призывает к свободе. К отмщению. Не зря Наполеон после Маренго, в восемьсотом году, его запретил, как песнь, призывающую к свержению трона. Вы слышите в аккомпанементе удары топоров?.. мерные, грозные...
— Ныне, Николай Иванович, — произнес нерешительно, не вставая с места, Алеша, — здесь, в России, Марсельеза звучит как пророчество.
Мелодия, все на пути разрушая, все повергая, внезапно прервалась... Это Плещеев ее завершил — как будто обрубил — трагическим аккордом.
В гостиную вошли Александр Иванович с Жуковским.
— Музицируете?.. К следующему ординарному заседанию «Арзамаса» Плещеев положит на нотные завывания... Вяземского Столовый устав.
— Прежде всего, — добавил Жуковский, — он будет воспевать ужасные дьявольности в гимне жареному гусю, которыми прославился Арзамас, город, город, конечно. Не наш. Не наш. А наш: «Арзамас» — таков уж лозунг его — должен, поглощая гусей, ездить верхом на га-ли-ма-тье.
— В Париже был доктор Galli-Matias, — подхватил Александр Иванович. — Он приступами смеха лечил. Рассказывал больным всяческие курлыканья рьяные, буяности и каракушки остроязычные. Я сам... гм... лечился у него.
— Мы с Плещеевым в Муратове и Черни́ галиматьей больных исцеляли от ипохондрии. Ты помнишь, черная рожа, наш четырехручный водевиль Дружба, копчение и капуста, греческая баллада Маремьяна Даниловича Жуковятинова, командора Галиматьи, с критическими примечаниями Александра Плещепуповича Чернобрысова? А журналы какие мы там выпускали! Муратовский сверчок!.. Муратовская вошь!.. Тоже Galli-Matias.
— Ныне подобным журналом «Арзамас» собирается разразиться. Но только с научным прицелом, — продолжил Александр Иванович. — Михаил Федорович Орлов первым голос свой генеральский за то уже поднял.
— Шутки в сторону, — оборвал Николай. — В самом деле, неистощимая веселость в «Арзамасе» прискучила всем. Ведь мы живем в стране обманутых надежд. Орлов сам говорил, что шуточный слог не приличествует наклонностям общества. Тогда и начнется для «Арзамаса» славный век истинного свободомыслия.
— Единство и разнообразие — таков девиз «Арзамаса». Шутя, поучать, — поправил Александр Иванович. — «Арзамас» в своей галиматье до сих пор нередко представлял и впрямь пустоту, достойную лишь высшего света.
— Непочатый клад драгоценностей таится в подспудных недрах нашего общества, — подхватил младший Тургенев. — Надо только дать твердое направление. Плеяда нашей литературы российской — Карамзин, Жуковский и Батюшков, также Крылов... Вот наш оплот. Ах, да, конечно, еще молодой расцветающий Пушкин. Да поспешит ему «Арзамас» вдохнуть либеральность, и пусть первая песнь его будет: Свобода!
— Редкий талант, — вставил Александр Иванович, — добрый малый, но и добрый повеса.
— Чем более я читаю ваши стихи, Василий Андреевич, — продолжал младший Тургенев, — тем более их обожаю. Однако талант ваш не только вам одному принадлежит, но также всему отечеству. Я так же точно укоряю Карамзина: зачем проповедовать мрак, деспотизм, самодержавие царя Ивана Васильевича Грозного, рабство? — он читал нам главы последнего тома. Если бы дарования ваши и Карамзина были на стороне либеральных идей! Вы, Василий Андреевич, одаряете вольной своих крепостных, за что вам честь и хвала. Вы высказываетесь за свободу печати. В послании Императору Александру, в своем Певце в Кремле, в Песне царю от его воинов вы говорили, что победу одержали народы, — отсюда понимай: народы, не царь. Вы выражали уверенность в грядущих реформах, которых смиренно ожидает русский народ. Пишите смелее!
— Ты прав, Николенька, — ответил Жуковский, — но увы, простой народ не может почувствовать всей силы гражданственности, пока он крепостной. Дарование некоторых прав крестьянству приблизило бы его к свободному состоянию, чего государь так сильно, мне кажется, желает.
— Желает, однако все отлагает, — не мог удержаться Плещеев от колючего слова. — Не время, мол, обождите. Доколе нам ждать?.. Доколе? Не верю любви государя к народу!
В это мгновение тихонько появился неторопливый дворецкий князя Голицына, занимавшего внизу весь этаж своего обширного дома. Вкрадчиво, как ласковый, улыбчатый кот, доложил, что его сиятельство князь сейчас сидит и скучает в холостой квартире своей. Поэтому просит нижайше разрешения по-дружески навестить любимых и доброжеланных «братьев Гракхов»...