Мне ведомы все сии, а также другие комнатные обстоятельства, известно пламя любления покойного императора и сердечные его обуревания, ибо имел я в юности проницательный взгляд и острую любознательность.
Я могу еще другое нечто подобное об императоре Павле вам рассказать. — Князь выдержал продолжительную паузу. Посмотрел на Плещеева, потом на Алешу. — Стоит или не стоит?.. Нет, умолкаю, ибо словесные мои импровизации обрели калейдоскопичность, то бишь растянутость. Я вас заговорил. Вишь, каким бледненьким стал Алексис. Да и у вас, Александр Алексеевич, я вижу, глаза утомленные. Увы, иногда я меры не знаю. Светскому человечеству следует застегивать фрак, жилет или халат на все крепко пришитые пуговицы — на-глу-хо! Сей блистательный афоризм принадлежит весьма глубокомыслящему, элегантному острослову. По имени Огонь-Догановский. Вы с ним знакомы, Александр Алексеевич?.. Только чуть-чуть?.. Жаль. Он о вас очень высоко отзывался. Итак, au revoir[22]. Алексис, навещайте меня. С батюшкой, а можете и один. Увы, увы, нет чистого апофеоза в мире, везде скорби, скорби и скорби. А не находите ли вы, любезный Александр Иванович, что в профиль Алексис как две капли воды похож на покойную императрицу?.. А теперь пропустите грешную нашу утробу, стомах, по-старинному, ко вратам. Еще раз au revoir.
«Вельзевул и сорок пять дьяволов побрали бы этого князя Голицына!»
Плещеев чувствовал себя после встречи с ним мерзко.
«Голицын заставил меня припомнить самое гнусное, самое тяжкое. Кругом и около ходил со своими намеками. Неужто он проник в нашу тайну? Я наивно полагал себя в безопасности: Растопчин — за границей, Кутайсов — в поместьях, лишь изредка навещает Москву... И Лёлик, Лёлик все это слушал!.. А тут князь еще вспомнил к чему-то об Огонь-Догановском... Неужели и здесь затаилась опасность?..»
Алеша молчал о Голицыне. Он еще крепче замкнулся. Только с Федей Вадковским он был откровенным, но тоже лишь до предела. Что-то было во всех излияниях князя Голицына неспроста. На что-то он намекал, что-то сокровенное знал. Почему-то какое-то необычное для светского человека внимание уделял ему, шестнадцатилетнему отроку. Даже льстил. Александр Иванович говорит, будто все это в манере его, нечто от extravagance[23]. Может быть. Но к Голицыну он решил не ходить.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Жуковский сообщил, что в августе, 27‑го, приведет Плещеева на ординарное заседание «Арзамаса». Так пусть Александр приготовится. Как новому члену, кроме вступительной речи ему по уставу положено спеть панихидную кому-нибудь из крючков или подьячих, разыскав его в среде членов «Беседы», литературных врагов «Арзамаса».
— Арзамасская кличка твоя — «Черный ворон», точней — «Черный вран», из баллады Светлана, это уже решено.
Александр Алексеевич сел за фортепиано подбирать панихидную. Увы, состояние духа до сих пор оставалось у него после встречи с Голицыным отвратительным.
Только в тот день, когда он отправился в книжную лавку и читальню Васи Плавильщикова, удалось ему развеять скверное настроение.
Заведение Василия Алексеевича Плавильщикова помещалось у Синего моста, на Мойке, на углу Вознесенского, как раз напротив дворца бывшего Чернышевых. Какая судьба у этого дома! Сколько в жизни с ним связано!.. Нынешний император собирается Школу гвардейских прапорщиков в нем разместить...
Лавка Плавильщикова, несмотря на обширные подсобные помещения, вся завалена книгами. Хозяин отсутствовал, и его подменял молоденький сиделец Саша Смирдин, — совсем как в прежнее время, на Марсовом поле, когда вместо Крылова и Клушина в их лавке торговал Вася Плавильщиков, тогда мальчик еще. И так же, как в прежнее время, в магазине толпилось множество посетителей.
Сейчас они шумели, сцепившись в политических спорах. Какой-то пожилой полковник отбивался от поручика и двух партикулярных, ругая их либералистами, вольноплясами и еретиками. А они его обзывали гением мрака, духом косности и рутины.
— Невозможно, господин полковник, слушать болтовню стариков, порицающих всякое движенье вперед.