Семенчик засмеялся:
— Что ты, мама! Какой же я губернатор. Комиссар я, советский… Выше губернатора.
Майя всплеснула руками:
— Выше?..
— Установим в Маче и в прибрежных деревнях Советскую власть, и я уеду.
— Ты, наверно, устал, сынок. Дай-ка разберу постель.
— Да ведь сейчас день!
— Ничего, отдохни с дороги. Небось не спал ночью. Да у тебя глаза слипаются!
Майя постелила сыну на ороне, и он вскоре крепко заснул. Сама же она присела рядом, у изголовья, не отрывая взгляда от дорогого лица. Всю ночь накануне Майя не сомкнула век. Ни свет ни заря побежала на пристань, услышав пароходный гудок… Сколько пароходов встретила она за два года разлуки с сыном! Потом шла с пристани домой, уставшая и опечаленная, глотая слезы. Давала себе зарок больше не приходить на пристань и все равно всякий раз шла, услышав крик ребятни: «Пароход идет!»
Любуясь спящим сыном, Майя вспомнила, как, бродя однажды по лесу в поисках пропавшей коровы, встретила своего суженого, как потом сбежала от богатых родителей в Намцы и стала вместе с мужем батрачить у улусного головы Яковлева. Чистила хотоны, мерзла, голодала, терпела унижения… Потом Кильдемцы, щемящая тоска по родной елани[24], по матери. Жива ли она еще, милая? Ждет ли свою непутевую дочь? На крыльях бы полетела в родные места, припала к материнской груди!.. «Подожди еще немного, бедненькая моя. Установим тут Советскую власть и приедем к тебе с внуком. Вот он какой большой вырос», — подумала она с гордостью.
На лбу Семенчика выступили капельки пота.
«Душно», — догадалась Майя и распахнула дверь.
Ветер утих. Из сгрудившихся черных туч вот-вот хлынет дождь. Яркая молния прорезала полумрак, послышался шум приближающегося ливня. Загрохотал гром.
Назойливая муха то и дело садилась Семенчику на лицо. Взяв полотенце, Майя выгнала ее наружу и прикрыла дверь, опасаясь, что разбушевавшаяся непогода разбудит сына.
Сверкающие огненные, зигзаги за окном вспарывали черноту туч, раскатисто рокотал гром. Где-то совсем рядом молния ударила в дерево. От сильного треска, казалось, все вокруг содрогнулось. По сухой земле забарабанили крупные капли, потом дождь хлынул как из ведра. Измученная бессонной ночью, Майя положила голову на подушку и задремала.
Как только дождь перестал, Майя очнулась, распахнула дверь, чтобы проветрить помещение. Семенчик по-прежнему крепко спал, по-детски посапывая носом.
Майя снова села у изголовья сына. Наконец-то он рядом, ее Семенчик, ее отрада. Если бы знал сын, сколько ночей не спала мать, когда он уехал с красными. Тут еще вскоре вошел в село отряд белогвардейского офицера Гордеева. Натерпелась она тогда страху! Ревком, который, кстати, почти бездействовал, был арестован. Старика Юшмина посадили на прежнее место — волостным старостой. Урядник Петухов опять надел мундир и стал чинить суд и расправу, купцы Шарапов и Шалаев подняли головы, пуще прежнего обижали народ.
Щеголеватый, белокурый Гордеев остановился у Шалаева. На второй день по указке Шарапова к предводителю белогвардейцев привели Майю.
Гордеев сидел с хозяином дома в гостиной и пил вино.
— С кем имею честь? — насмешливо спросил офицер, оглядывая Майю с ног до головы. Нет, вид этой женщины решительно не располагает к приятной беседе: лицо осунувшееся, бледное, глаза испуганные и старовата.
— Мать большевика, — почтительно пояснил Шалаев, наполняя бокал постояльца. — Ее сын ушел с красными. А муж еще при государе осужден на каторгу. Бунтовал в Бодайбо…
Гордеев уставился на Майю ястребиными глазами:
— Это правда?
— Мал он еще, сынок-то… Ему и пятнадцати нет. Из шалости уехал. Безотцовщина, никакого сладу с ним.
— Если попадется, мы не посмотрим, что мальчишка, — пригрозил Гордеев, — поставим к стенке. И тебя заодно.
— Глуп он еще… Что с него возьмешь?.. — Голос у Майи дрожал.
Офицер небрежно махнул рукой:
— Пошла вон.
Гордеев со своим отрядом пробыл в Маче всего три дня. Расстреляв членов ревкома и ограбив тех, кто «сочувствовал Советам», белые сочли свою миссию законченной. На четвертые сутки отряд погрузился на пароход и отчалил от пристани. Вместе с белыми ушел и Шалаев, который собственноручно расстреливал ревкомовцев.
Несколько дней спустя привезли труп купца, убитого в стычке с красными, и похоронили в Маче. Шарапов стал единовластным хозяином всего движимого и недвижимого имущества и не очень тужил по убитому. Позаботился даже, чтобы душа «раба божьего Шалаева» попала прямехонько в рай: поехал в Нохтуйскую церковь и пожертвовал 1000 рублей в царских денежных знаках — на свечи. За товары же брал у покупателей только золото и пушнину. Так вернее.