По моему приезде в Кара-агач на следующий день вместе с полком я прибыл на гору в летний лагерь. Благодаря знакомству с Робертом я получил удобную казарму, которую занимал с тремя офицерами. Там полно людей, шума, гама и смеха, а мне, однако, невесело, нехорошо. Поэтому вечером, когда товарищи расходятся, кто на бостон, кто на вист, я сам взбираюсь на гору, где царствует тишина. Там я усаживаюсь среди огромных скал и возношу свои мысли к творцу, смотрю на развалины древних стен и вопрошаю все известные и неизвестные мне памятники старины об именах тех людей и народов, которые эти разбитые стены обороняли - тщетно вопрошаю, история забыла о них, традиции молчат, и ни один бард не сохранил в своей песне следа о жизни и деяниях тех людей; они жили и словно не жили на свете, и мир о них ничего не знает.
Уже видны огни лезгинов, они далеко отсюда, но ясная луна хорошо их высвечивает в вечерней тьме. Я слышу из ближайших поселений пение грузин - пение, которое мне нравится, несмотря на свою монотонность; песнь дикая и хриплая, как вся Грузия, полная гор, скал и развалин. Умолкла песнь грузин, послышались вздохи, которые как будто оплакивали давно ушедшие племена, от коих остались лишь руины...
Развалины замка царицы Тамар в кавказских горах
Наступает осень, а с ней войсковые учения. Почтенный вахмистр выделил мне коня, который так хорошо знал военные команды и маневры, что предоставленный самому себе, все выполнял точнейшим образом, а я, еще не изучивший службы должным образом, всегда оказывался самым лучшим, полностью доверившись этому животному.
Весна в Грузии прекрасна; уже в начале марта деревья одеваются в зеленый убор, и вокруг множество цветущих растений. Я совершал ботанические экспедиции, особенно с графом Казимиром П., который был любителем царства флоры; у него уже набралась масса засушенных цветов и местных трав, однако шафрана я у него не видел, хотя его полно в долинах.
В середине марта к нам прибыл капеллан для совершения пасхальной исповеди. По приказу командира полка на широком лугу разбили палатку для отправления службы. Целую неделю малочисленная группа католиков участвовала в этом обязательном богослужении. Как же отличается месса здесь от той, в которой я участвовал на родине! Во время тихой службы смирение, сожаление, жажда искупления и мольбы к Создателю о прощении были столь искренни, что отчетливо выражались на каждом лице. Казалось, что мы у истоков христианства, столь совершенно, столь прекрасно развитого сегодня. В воскресенье состоялось торжественное епископальное богослужение с полковой музыкой.
В моем положении желанной была каждая перемена, поэтому я просил о направлении меня в действующую армию, и вскоре пришел приказ отдать меня в распоряжение пехоты, таким образом, я выезжаю, а почтенные и любимые коллеги провожают меня в Барбошки, и при прощании струятся слезы и вино. Около двух пополуночи я уже добрался до Сигнахи*, где тьма и дождь вынудили меня остаться на ночлег. Здесь меня догнал барон из драгунов, направленный в пехоту, и с этого места мы должны были вместе продолжать свой путь, так как к нам двоим был приставлен один казак. Так мы прибыли в Сонтичал*, немецкую колонию. Вся дорога до самой колонии ужасна, почти нигде нет селений, только почтовые станции видны посреди широкой степи. После такого переезда въезжаешь в колонию: улица засажена деревьями, каждый дом основательный и опрятный. Мы зашли на кофе в одну из семей: образцовая чистота, цветущие гвоздики наполняют дом замечательным ароматом, а немка, которая подавала нам кофе, был подобна бутону гвоздики или настоящей, наполовину распустившейся розы, и являла собой милый очам образ.
Любезность, но не угодливость и умеренная цена весьма нам понравились. Весь дом свидетельствовал о счастье семьи. Старый отец читал своему молодому поколению отрывки из Святого писания, мать готовила ужин, молодежь была занята работой, царило согласие, общность, гармония, все говорило о стремлении к благополучию и домашнему процветанию; ни в чем не ощущалось контраста и не было даже тени несогласия, все происходило по заведенному раз и навсегда порядку. Часы на стене могли бы поведать о жизни деда, отца и внука, ибо все было заключено в рамки времени, ибо стрелки часов были показателем движения и отдыха, свидетелями налаженной жизни; внук живет так же, как и дед, он не изменил ничего в установленном издавна порядке, всегда и постоянно одно и то же, таково их счастье, а иначе немец не чувствовал бы себя немцем.