– У нее были враги? – Опалину хотелось поскорее закончить беседу с неприятным ему человеком, и оттого он пер напролом.
– Враги? Нет, конечно.
– Почему «конечно»?
– Что? Ну, почему… Она была милая. Никто не желал ей зла. Вот почему.
– То есть никто не мог толкнуть ее под трамвай?
– Почему? Мог. Какой-нибудь сумасшедший.
– Или наркоман?
Рука Катаринова, держащая платок, застыла. Он спрятал платок в карман и сел напротив Опалина, под портретом дамы, одетой по довоенной моде. С победной улыбкой на алых устах она выходила, подбоченившись, навстречу зрителю из темного фона. И хотя Опалин считал себя реалистом, он нет-нет да поглядывал на нее и думал, что этой красивой даме неимоверно скучно здесь, в одной комнате с человеком, дурманящим себя наркотиками.
– Я так и думал, что Анна Андреевна… – хозяин дома усмехнулся. – Или это был Аристарх Николаевич? Конечно, кто-то из них сказал вам, что я… Но я тут ни при чем. Извините…
– Где вы были вечером 3 февраля?
– Когда? – спросил Катаринов, хотя дата только что прозвучала. – А, 3 февраля… Не знаю. Не помню…
– Тогда был сильный туман.
– Туман? – вяло повторил хозяин дома. – Да, что-то такое было…
– Вспомнили теперь?
– Да. Вспомнил. Утром соседи говорили на кухне. Но я ничего не заметил. Я спал.
– Здесь?
– А где же еще?
– И никуда не выходили?
– Зачем куда-то выходить, когда спишь?
Опалину не понравилась ирония собеседника, но тот шутил, если можно так выразиться, безучастно и даже не пытался улыбнуться. «Ладно, я соседей расспрошу… Узнаю, не врет ли он. И чего ему не хватает? Одна кровать в комнате, женских вещей не видно, значит, обретается тут один. Книги, краски… Живи себе да радуйся. Деньги… не похож он на человека, у которого их нет. Какого черта?»
– Кто это? – не удержался он, кивком головы указывая на портрет.
– Джованни Больдини, портрет актрисы Лантельм, – ответил Катаринов, поглядев на картину, и впервые в его голосе прозвучала теплота. – Копия, конечно… Забавно, что вы спросили – ее дело вполне по вашей части. Ее убил муж, но он был очень богат и откупился, конечно…
– Вы рисуете?
– Как вы задали этот вопрос, – пробормотал хозяин дома, зачем-то прикрывая глаза рукой, словно в них ударило солнце. – Таким тоном спрашивают «вы убили»… или что-то такое.
– Не знаю, кого там вы убили, – выпалил Опалин, – но себя вы убиваете. Факт.
– Хороший вы человек, – вздохнул Катаринов. Его собеседник заерзал на сиденье – в неожиданности похвалы ему чудился подвох. – А зачем жить, простите? Лев Толстой умер, Пушкин умер, Блок умер. Все великие художники уже ушли. Очереди омерзительны, повседневная жизнь ужасна. Раньше хоть книги спасали, но современная литература – это такой ад…
Опалин растерялся. Он чувствовал, что Катаринов говорит искренне, но был неспособен понять и принять искренность этого сорта. Иван вовсе не идеализировал советскую действительность – с него было довольно того, что он пытался исправить положение там, где мог, расследуя преступления и отыскивая виновных. Он не задумывался о том, любит ли он свою работу, он просто знал, что она важна и нужна. Громкие слова о службе обществу произносили другие – он действовал. А теперь перед ним сидел его ровесник или почти ровесник, потухший, опускающийся человек, и пытался убедить его, что ничто не имеет смысла, если ушли гении, заменить которых невозможно.
– Вы же не можете знать всего, – сказал Опалин, хоть и отдавал себе отчет в том, что все бесполезно и своего собеседника он не переубедит. – Может быть, как раз в этот момент неизвестный вам большой художник создает великую картину. Или какой-нибудь поэт, о котором вы даже не думали…
– Художник, поэт, – перебил его Катаринов, раздражаясь, – кто? Какой-нибудь Малевич? Или этот ужасный Маяковский, что ли? Да вы смеетесь…
– Жизнь ведь не только из книг состоит, – возразил Опалин. Он понимал, что втягивается в спор, бесконечно далекий от цели его посещения, но почему-то не мог удержаться. – Жизнь – это отношения с людьми…
– Я прекрасно отношусь к людям, – усмехнулся хозяин комнаты. – Особенно когда они оставляют меня в покое.
– Вы и Гале так сказали?
– Гале? Нет. Это она мне наговорила…
– Что именно?
– Что я должен лечиться, вернуться во ВХУТЕМАС[8], вступить в комсомол и… Забыл, что именно. Наверное, быть счастливым всю свою оставшуюся жизнь и читать Маяковского, – добавил Катаринов с сарказмом, кривя свой тонкий рот. – Но понимание счастья у нас не совпало, – он произнес эту фразу так, словно вычитал ее в каком-то романе.
8
Художественный вуз (полное название – Московские высшие государственные художественно-технические мастерские).