Кампания 86 года была, таким образом, успешно завершена. На следующий день после сражения получили награды отличившиеся в бою воины, в том числе и Басил. Беотия, которая при приближении армии Дорилая вновь перешла на сторону Митридата, была разграблена – видимо, именно в это время Сулла, как уже говорилось, передал Дельфийскому храму половину земли, ранее принадлежавшей Фивам. Думается, в это время, а не после битвы при Херонее произошел и еще один инцидент, описанный Плутархом: когда полководец праздновал победу в Фивах, соорудив театр у Эдипова источника, «судьями на состязаниях были греки, вызванные из других городов, так как к фиванцам Сулла питал непримиримую вражду» (Сулла. 19.12). Если считать, что это произошло после Херонеи, то такая ненависть может показаться непонятной; но после вторичной измены Фив во время похода Дорилая такое поведение римского полководца выглядит вполне естественным. Завершив все эти дела, Сулла расположился на зимние квартиры в Фессалии, где он ожидал прибытия флота, за которым послал Лукулла. Не зная, чем завершилась эта миссия, и понимая, что флот в любом случае необходим для кампании 85 года, он начал строить корабли.
Что же тем временем происходило в Азии? Если 89–88 годы были ознаменованы победным шествием Митридата от города к городу и почти всеобщим ликованием, то 87-й можно назвать годом обманутых ожиданий. Лозунги, которые провозглашал Митридат, были близки сердцу эллинов, но реальность оказалась куда более суровой. Ведение боевых действий требовало все больше и больше денег, которые получали за счет повинностей, наложенных на греческие города. Кроме того, греки получили хорошие уроки мстительности и жестокости Митридата. Первыми пострадали галаты. Митридат, обоснованно или нет, решил, что они не будут хранить ему верность при приближении Суллы. Поэтому он пригласил к себе галатских тетрархов с семьями на «дружеский пир», где все они были беспощадно перебиты, кроме троих, которые успели бежать {Аппиан. Митридатика. 46. 178–179).[978] Именно оставшиеся в живых тетрархи организовали сопротивление Митридату в Галатии, не дав укрепиться там посланному царем в качестве сатрапа Евмаху.
Затем пришел черед хиосцев, на которых царь затаил зло еще со времени «теракта» во время боя с родосцами. Все началось с того, что царь конфисковал имущество жителей Хиоса, которые бежали к Сулле, что в общем-то было вполне законно. Затем устроили следствие, которое должно было выяснить, кто еще из граждан является сторонником римлян – эта мера уже открывала возможность для произвола и сведения счетов. Наконец на Хиос явился с войском полководец царя Зенобий, якобы для того, чтобы переправить эту армию в Грецию. Видимо, хиосцы не чувствовали за собой вины, поскольку появление на их территории воинов Митридата их не насторожило. Ночью, пока они спали, воины Зенобия заняли стены и укрепления города, а днем граждане были созваны на народное собрание. Когда они собрались, то он сказал им, что царь подозрительно относится к их городу из-за тех жителей, которые держат сторону римлян, но что «он перестанет так относиться, если вы передадите оружие и в качестве заложников дадите детей виднейших из граждан» (Аппиан. Митридатика. 46.182). Хиосцам пришлось подчиниться, и их оружие вместе с заложниками было отправлено в Эритрьг.
Несмотря на обещание Зенобия, после выполнения требований царя его отношение ничуть не изменилось. Письмо, пришедшее от него, согласно Аппиану, гласило: «Вы склоняетесь на сторону римлян; и многие из вас и сейчас находятся у них, и вы пользуетесь имуществом римлян, не внося нам (указанной) доли. Кроме того, в битве под Родосом ваша триера ударила в мой корабль и причинила ему повреждение. Я сам (без вашей просьбы) вменил это в вину одним только кормчим, давая вам случай спастись и почувствовать мое великодушие. И вот лучших своих граждан вы тайно послали к Сулле, и ни на кого из них вы не указали и не донесли мне, что они это сделали не по общему решению, а это вы должны были бы сделать, если бы вы не были их соучастниками. Тех, которые злоумышляли против моей власти, злоумышляли на мою жизнь, мои друзья присудили к смерти, я же вас наказываю штрафом в 2000 талантов» (Митридатика. 47. 183–184).
Таким образом, хиосцы оказались полностью во власти «зондеркоманды» Зенобия. Они хотели отправить посольство к Митридату – Зенобий им не позволил. Сопротивление было немыслимо, поскольку их дети находились в заложниках, но если бы даже они решились пожертвовать детьми, оружия все равно не было. К тому же город был полон вооруженными понтийскими воинами, так что оставался только один выход – послушно внести требуемые суммы. На выплату штрафа были пущены все украшения храмов и женские драгоценности, и все равно сумма оказалась неполной. Тогда Зенобий довел план Митридата до конца и осуществил депортацию хиосцев: он «собрал их всех в театр, и, поставив войско с обнаженными мечами вокруг театра, заняв дороги от театра до моря, он повел туда хиосцев, вызывая каждого в отдельности из театра, и посадил на корабли, отдельно мужчин, отдельно их женщин и детей, причем конвой по варварскому обычаю позволял себе по отношению к ним оскорбления. Когда затем они были доставлены к Митридату, они были отправлены им к Понту Эвксинскому» (Аппиан. Митридатика. 47. 186).
Обращение с хиосцами вызвало у азиатских эллинов настоящий шок – такого они не ждали. Неудивительно поэтому, что, когда Зенобий подошел со своим войском к Эфесу, где Митридат поставил управлять городом Филопемена, отца одной из его жен Монимы,[979] жители не захотели впускать в город вооруженных понтийцев. Они потребовали, чтобы Зенобий оставил оружие у ворот и вошел в город лишь с несколькими сопровождающими, и тот был вынужден подчиниться. В городе он объявил, чтобы эфесцы собрались на собрание, однако горожане, наученные горьким опытом Хиоса, отказались сделать это немедленно и перенесли собрание на следующий день. Однако Зенобий до этого собрания не дожил: ночью он был схвачен, брошен в тюрьму и там убит, а горожане «заняли свои стены, распределили все население на отряды, собрали с полей все съестное и вообще поставили свой город на военное положение» (Аппиан. Митридатика. 48. 188).
До нас дошел декрет, принятый в Эфесе в связи с этими событиями. В нем предусматриваются меры по установлению в городе гражданского согласия и подготовке к обороне, но в данном случае интереснее другое – как именно эфесцы оправдывают свое поведение. В форме обращения к сообществу граждан в декрете говорится: «Митридат, каппадокийский царь, нарушив договоры с римлянами и собрав силы, попытался стать господином над странами, ему совершенно не принадлежащими. И сперва обманом захватив расположенные вблизи от вас города, он овладел и вашим городом, устрашенным и многочисленностью войска, и неожиданностью нападения; а народ ваш, изначально хранивший благорасположение к римлянам, когда представился случай для того, чтобы участвовать в общем деле, постановил провозгласить войну с Митридатом за гегемонию римлян и всеобщую свободу» (SIG3. 742)**.
978
Иначе выглядят эти события в изложении Плутарха (О доблести женской. 259. A-D). Согласно его версии, Митридат обходился с приглашенными галатами грубо и заносчиво, так что они решили его убить. Однако о их замысле царю сообщил предатель, и тот приказал их всех истребить. Далее у Плутарха следуют две романтические истории, ради которых все, собственно, и рассказывалось – юного красавца Беполи-тана, которого Митридат пощадил, и пергамской девушки, которая похоронила казненного Эпоредорига, в которого была влюблена.
979
Аппиан называет ее любовницей Митридата. Хотя грань между царскими наложницами и женами не была четкой, у Плутарха в биографии Лукулла есть рассказ о том, что Монима отклоняла все домогательства и подарки царя до тех пор, пока он не подписал с ней брачный договор, провозгласив царицей и прислав диадему (Лукулл. 18.4).