3 ноября Сулла собрал сенаторов в храме Беллоны, за чертой Вечного города, которую не мог пересекать как проконсул. Первый раз за семь с лишним лет обратился он к patres с речью – очевидно, распространяясь о своих подвигах на Востоке, о тяжелом положении государства и о необходимости суровых и спасительных мер. Вдруг издалека стали доноситься чьи-то стоны и крики. Присутствующие, естественно, немного забеспокоились. Но оратор словно ждал этого. «Продолжим, отцы-сенаторы, – хладнокровно бросил он, – это по моему приказу убивают кучку мятежников» (Сенека. О гневе. I. 12. 2; Плутарх. Сулла. 30.4). Его воины умерщвляли несколько тысяч пленных в расположенной по соседству Villa publica – помещении на Марсовом поле, где работали помощники цензоров при переписи населения.[1230] Среди них были и те, кому под Антемной Сулла обещал жизнь, если они ударят в спину своим. Но кто упрекнет его в нарушении слова по отношению к бунтовщикам, которые вдобавок предали товарищей по оружию?
По всей видимости, именно на этом заседании Сулла предложил особым образом оформить расправу над побежденными: составить списки осужденных на смерть без суда – проскрипции – и опубликовать их. Нечто подобное уже имело место в 88 году,[1231] когда объявили врагами Мария, Сульпиция и десять их сторонников,[1232] и напуганные patres, несмотря на протест Муция Сцеволы, в тот раз утвердили предложение Суллы. Казалось бы, то, что происходило неподалеку, в Villa publica, подсказывало: шутить с победителем не стоит. Однако устрашить patres не удалось – ведь Сулла сам сказал, что убивают мятежников. Из присутствовавших себя таковым никто не считал; те, кто боялся его, давно покинули Рим. Остальные же сенаторы считали, что теперь, после свержения марианского режима, их власть восстановлена и не годится в обход сената составлять списки опальных. В итоге сенат отклонил предложение Суллы.[1233]
Остается только догадываться, какой бранью мысленно осыпал «неблагодарных» сенаторов победитель Италии. Он избавил их от этих мариев, карбонов и дамасиппов, а они вздумали умничать! Ну что ж, придется показать им, кто хозяин в государстве.
Мятежные трибуны – Гракхи, Сатурнин, Сульпиций – обращались к народному собранию, когда сенат не желал их поддерживать. Сулла боролся против смутьянов, убил одного из них, Сульпиция, но… теперь сам поступил так же, как они. Он созвал комиции.
В своей речи оратор много разглагольствовал о собственных победах, а также о трудностях в государстве. Он заявил, что улучшит положение дел, если ему будут повиноваться. Но враги пусть не ждут от него пощады: преторов, квесторов, военных трибунов и прочих высокопоставленных марианцев, как и тех, кто им помогал после того, как Сципион нарушил заключенное с ним, Суллой, соглашение, теперь ждет суровая кара. (Правда, соглашение не было ратифицировано сенатом и даже вторым консулом, Норбаном, а потому не имело силы, но никто, разумеется, и не заикнулся об этом.) После этого он обнародовал первый список осужденных (Аппиан. ТВ. I. 95. 441–442). Очевидно, с одобрения комиций.[1234]
Правда, некоторые авторы по-другому рассказывают о начале проскрипций. Орозий пишет, что Рим наполнился головорезами Суллы, которые убили множество людей из злобы или жажды добычи. Это вызвало всеобщее негодование, которое выразил Квинт Лутаций Катул, чей отец погиб во время марианских репрессий. Он обратился к Сулле с укоризненным вопросом: «С кем же мы будем жить, наконец, если на войне убиваем вооруженных, а в мирное время – безоружных?» Тогда по совету центуриона-примипила Фурсидия Сулла ввел проскрипции, чтобы упорядочить террор (V. 21. 2–3).
А вот какую историю рассказывает Плутарх: «Кровавым делам в городе не было ни числа, ни предела, и многие, кто и дел-то с Суллой никаких не имел, были уничтожены личными врагами, потому что, угождая своим приверженцам, он охотно разрешал им эти бесчинства. Наконец один из молодых людей, Гай Метелл,[1235] отважился спросить в сенате у Суллы, чем кончится это бедствие и как далеко оно должно зайти, чтобы можно стало ожидать прекращения того, что теперь творится. “Ведь мы просим тебя, – сказал он, – не избавления от кары для тех, кого ты решил уничтожить, но избавления от неизвестности для тех, кого ты решил оставить в живых". На возражение Суллы, что он-де еще не решил, кого прощает, Метелл ответил: “Ну так объяви, кого ты решил покарать". И Сулла обещал сделать это. Некоторые, правда, приписывают эти слова не Метеллу, а какому-то Фуфидию, одному из окружавших Суллу льстецов. Не посоветовавшись ни с кем из должностных лиц, Сулла тотчас составил список из восьмидесяти имен. Несмотря на всеобщее недовольство, спустя день он включил в список еще двести двадцать человек,[1236] а на третий день – по меньшей мере еще столько же. Выступив по этому поводу с речью перед народом, Сулла сказал, что он переписал тех, кого ему удалось вспомнить, а те, кого он сейчас запамятовал, будут внесены в список в следующий раз» (Сулла. 31.1–6).
У этих историй есть очевидные изъяны. Прежде всего их авторы не учитывают, что между битвой при Коллинских воротах и упомянутым заседанием сената прошло совсем немного времени, один-два дня,[1237] за которые сулланцы вряд ли могли совершить что-то из ряда вон выходящее. Но даже если так, возникает вопрос: а кого они убили помимо явных марианцев? Ни одного имени, ни одного эпизода. По-видимому, Плутарх и Орозий описали ситуацию, которая возникла ФУТОВ начала проскрипций.
Выходит, оба этих автора (или их источники) все выдумали? Ведь первый писал почти через 200 лет после событий, другой – через 500. Вряд ли речь идет о вымысле, но напутать вполне могли: коль скоро Плутарх и Орозий рассказывают о положении дел после начала проскрипций, то и возмущаться Катул и Метелл могли именно проскрипциями.[1238] А вот Фуфидий, возможно, имел основания заранее просить Суллу умерить гнев и ввести террор в какое-то русло. Флор пишет, что он даже спас кое-кого от гибели (III. 21. 25). Фуфидий,[1239] как уже говорилось, был центурионом-примипилом, а потому не принадлежал к верхам общества. И хотя он водил знакомство с весьма высокопоставленными римлянами,[1240] среди его знакомых людей, далеких от власти, было куда больше, чем у Метелла или Катула. В случае разгула бесконтрольного террора их некому было защитить, публикация списков осужденных внесла бы хоть какую-то ясность. Если именно такими намерениями руководствовался Фуфидий, то он жестоко ошибся.
Эдикт о проскрипциях предусматривал следующее: того, кто попал в списки «врагов», любой мог безнаказанно убить[1241] и даже получить за это награду – 48 тысяч сестерциев за голову. Имущество проскрипта конфисковывалось; за его укрывательство грозила смерть; его дети и внуки лишались гражданской чести, права на родительское имущество и не могли занимать магистратур, однако обязаны были нести повинности, связанные с их сословным положением (Плутарх. Сулла. 31. 7–8; Катон Младший. 17.5; Ливии. Периоха 89; Веллей Патеркул. П. 28. 4 и др.).
Таким образом, Сулла предлагал принять участие в избиении проскриптов всем желающим. Кроме того, он заявил, что пополнит список новыми именами, если кого-то забыл, и тем откровенно провоцировал доносительство. Сулла словно кидал кость толпе, которая, как говорил Саллюстий, считала честным все, за что ей платили (Югуртинская война. 86.3). Плутарх писал, что проскрипции были встречены всеобщим недовольством. Но он имел в виду скорее представителей высших классов, против которых в первую очередь и были направлены репрессии. Неудивительно, что Сулла, как указывает Плутарх, не посоветовался с магистратами – их избирали еще при марианцах, и многие из них сами попали в списки осужденных, а другие вряд ли одобрили бы новые бессудные расправы. Да и вообще их мнения не интересовали победителя, оружием доказавшего свое право карать и миловать. Из простолюдинов же кое-кто увидел в проскрипциях неплохую возможность подзаработать и не преминул воспользоваться ею[1242] Впрочем, таких «умельцев» было вряд ли много – львиную долю конфискованного захватывали приближенные Сулльг.
1230
Орозий пишет о трех тысячах (V. 21. 1), Флор – о четырех тысячах (III. 21. 24), Плутарх – о шести тысячах, Ливии – о восьми тысячах убитых пленников (Периоха 88).
1231
В Афинах похожий декрет приняли еще в 410 году. В нем разрешалось безнаказанно убить всякого, кто попытается свергнуть демократию, его имущество конфисковать, а половину отдать убийце (Андокид. I. 96–98; Hinard F. Les proscriptions de la Rome republicaine. Roma, 1985. P. 30. Not. 57 с литературой). Но в этом декрете не называлось конкретных имен, постановление носило «профилактический» характер.
1232
Hinard F. Op. cit. P. 108–109. Аналогичное мнение независимо от Ф. Инара: Еремин А. В. Сулланские проскрипции // Древнее право. 2004. 2(14). С. 72.
1233
Это следует из сообщения Цицерона о том, что сенат не одобрил введение проскрипций (Росция. 153). Ф. Инар и А. В. Еремин справедливо соотносят указание Цицерона именно с этим заседанием сената (Hinard F. Op. cit. P. 108–109, 115–116; Еремин А. В. Указ. соч. С. 71).
1234
По мнению Э. Габбы, именно об этом случае рассказывал Цицерон в одной из речей против Верреса (П. 3. 81; Gabba Е. Commento // Appiani bellorum civilium liber primus. Firenze, 1958. P. 254). Однако у Цицерона идет речь о сходке (contio), тогда как Сулла нуждался в одобрении комиций. К тому же на этой сходке он похвалялся тем, что, продавая имущество граждан (то есть проскрибированных), продает свою добычу. Стало быть, contio имел место уже после начала проскрипций.
1235
Г. П. Бейкер считает, что речь идет о Метелле Пие (Baker G. Р. Sulla the Fortunate. The Great Dictator. N. Y., 1967. P. 262), но его звали Квинтом, а не Гаем. Обычно считается, что речь идет о сыне Гая Цецилия Метелла Капрария, двоюродного брата и коллеги по цензуре Ме-телла Нумидийского (Miinzer F. Caecilius (71) // RE. Bd. III. 1899. Sp. 1203). Ф. Инар полагает, что имеется в виду брат Гая, Марк (Hinard F. Op. cit. P. 113).
1239
Именно так называют этого человека античные источники, и лишь Орозий, автор очень поздний, именует его Фурсидием. Поэтому форма «Фуфидий» предпочтительнее (Miinzer F. Fuiidius (4) // RE. Hbd. 13. 1910. Sp. 201).
1240
Высказывалось предположение, что именно этому Фуфидию посвятил свои мемуары Марк Эмилий Скавр (Ghilli L. Commento [alia biografia di Silla] // Plutarco. Vite parallele. Eisandro. Silla. Milano, 2001. P. 465. Not. 744). Но это мог быть и его отец.
1241
Но напрямую о смертной казни речи в эдикте, по-видимому, не шло (Hinard F. Op. cit. P. 36; Ghilli L. Op. cit. P. 468. Not. 756).