— Именно, — резюмировал Великий Актер. — Психологией. Чтобы сделать Гамлета понятнее, я хочу показать его как человека, согбенного тяжкой ношей. Его терзает Weltschmerz.[9] Он несет на себе весь груз Zeitgeist.[10] В сущности, его гнетет вечное отрицание.
— Вы хотите сказать, — мы постарались произнести это по возможности бодро, — что на его голову свалилось как-то многовато всего?
— Его воля, — продолжал Великий Актер, не обращая внимания на нашу реплику, — парализована. Он пытается двигаться в одну сторону, а его бросает в другую. Он то падает в бездну, то воспаряет к облакам. Ищет опору и не находит ее.
— Изумительно! — воскликнули мы. — Но разве такая трактовка не потребует большого количества машинерии?
— Машинерия! — Великий Актер разразился львиным смехом. — Машинерия мысли! Механика силы духа! Магнетизм…
— А-а… — сказали мы. — Электричество.
— Вовсе нет! Вы не понимаете. Все зависит от моей игры. Возьмем, например, знаменитый монолог. Вы его слышали?
— Быть или не быть… — начали мы.
— Стоп! — воскликнул Великий Актер. — Подумайте! Это МОНОЛОГ. В этом ключ! Гамлет произносит его про себя. В моей интерпретации вслух не звучит ни единого слова. Все происходит в абсолютной тишине.
— Но как же вам это удается?
— Единственно с помощью мимики.
Великие небеса! Разве такое возможно? Мы всмотрелись в лицо Великого Актера и вдруг с ужасом осознали: он на это способен.
— Я выхожу к публике, вот так, — продолжал Великий Актер, — и начинаю монолог мимически. Следите за моим лицом, пожалуйста.
С этими словами Великий Актер горделиво выпрямился, скрестил руки на груди, а на лице его в эти мгновения сменяли друг друга — нет, скорее сметали! — порывы волнений, возбуждения, тщетной надежды, сомнения и отчаяния.
— Волшебно! — с придыханием проговорили мы.
— Шекспировские строки, — проговорил Великий Актер, и лицо его вновь приобрело обычное спокойное выражение, — не нужны — во всяком случае, когда на сцене я. Они не более чем сценические ремарки. И я опускаю их. Это происходит снова и снова. Возьмем, к примеру, знакомую всем сцену, где Гамлет держит в руке череп. Шекспир здесь предлагает слова: «Увы, бедный Йорик. Я знал его…»
— Да-да, — невольно перебили мы, — «…человек бесконечно остроумный…»
— Ваша интонация ужасна, — проговорил Великий Актер. — Но послушайте! В моем прочтении я вообще не использую слова. Я просто очень медленно несу череп в руке через всю сцену. Затем прислоняюсь к порталу, по-прежнему держа череп в руках, и молча взираю на него.
— Великолепно… — проговорили мы.
— Затем я очень выразительно прохожу в противоположный конец сцены и сажусь на простую деревянную скамью, где и остаюсь некоторое время, по-прежнему всматриваясь в череп.
— Потрясающе!
— Потом я отступаю в глубь сцены и ложусь на живот, все так же держа череп перед глазами. Побыв в этом положении некоторое время, я медленно ползу вперед, движениями ног и живота, успевая поведать всю грустную историю Йорика. Наконец я поворачиваюсь к публике спиной, не выпуская черепа из рук, и конвульсивными движениями спины передаю всю страстную скорбь Гамлета по утраченному другу.
— Да это не просто революция! — воскликнули мы. — Это откровение!
— И то, и другое, — кивнул Великий Актер.
— И значимость откровения в том, — продолжали мы, — что Шекспир вам практически и не нужен!
— Совершенно верно, не нужен. Я гораздо лучше справляюсь без него. Шекспир меня сковывает. То, что я пытаюсь передать, это вовсе не Шекспир, это нечто более значимое, я бы сказал — величественное. — Великий Актер взял паузу, и мы застыли в ожидании, воздев в воздух карандаш. Затем, восторженно подняв глаза, он прошептал: — Мое «Я».
Произнеся это, Великий Актер замер в неподвижности. Потрясенные, мы мягко опустились на четвереньки и тихо поползли к двери, а потом и вниз по лестнице, зажав в зубах блокнот.
Мы имели счастье интервьюировать Великого Ученого среди реторт и пробирок его физической лаборатории. Войдя, мы обнаружили, что Великий Ученый стоит к нам спиной. С характерной для него скромностью он постоял так некоторое время после нашего прихода. Даже когда Ученый наконец повернулся и заметил нас, лицо его оставалось бесстрастным.
Он словно смотрел на нас и в то же время не видел нас, если такое возможно. Ну, во всяком случае, не хотел видеть.