Вчера вечером, когда их маленькая компания достигла городских ворот — а случилось это буквально за считаные минуты до их закрытия, — ни у кого, и уж тем более у Тины, не нашлось сил любопытствовать и восхищаться. Все были предельно измотаны, кажется, даже не вполне материальный Ремт Сюртук, устали, как собаки, обессилели и едва ли не пали духом. Так что думать могли лишь о горячей еде, крепком вине и теплой постели. Все это они нашли в гостинице, куда уже при свете факелов привел их Виктор, но города при этом практически не видели. Темные стены, огоньки свечей и лампад в щелях между неплотно прикрытыми ставнями, луна, скользящая по узкому лоскуту темного неба, зажатому между высоких крутых крыш. Вот, собственно, и все. А после мутное марево усталости перед глазами, острая, горячая, сладко пахнущая, исходящая паром луковая похлебка, горькое хлебное вино, бросившее Тину в пот, и тяжелая овчина, положенная поверх тонкого лоскутного одеяла и буквально придавившая девушку к жесткому, но такому желанному, туго набитому шерстью матрасу. Вот и все, что запомнилось с прошлой ночи.
А нынче на дворе стояло солнечное осеннее утро. Воздух был свеж, но все еще больше пах летом, чем зимой. Торцовая мостовая приятно ложилась под ноги, встречные люди выглядели опрятно и внушали доверие, хотя, как доподлинно знала теперь Тина, верить нельзя никому. Но, во всяком случае, эти горожане и иногородние, приехавшие в Савой из разных мест, большая часть которых наверняка не была известна Тине даже по названию, не внушали откровенных опасений. И это уже кое-чего да стоило. Не оборотни, не духи гор, не сектанты. Всего лишь мужчины и женщины, дети и старики…
«Всего лишь люди… Экая невидаль!»
— О! — прервала ее размышления о превратностях судьбы дама аллер’Рипп. — Вот что нам нужно! А я все гадала, куда нас ноги принесут!
Тина остановилась и, проследив за взглядом дамы Адель, увидела чуть впереди и справа невысокий — всего в два этажа, — но широкий дом с красивым, выложенным из светлого тесаного камня фасадом. Несмотря на светлое время дня и отличную погоду, окна в доме оказались плотно закрыты расписанными золотом и киноварью ставнями. Эти ставни да странная вывеска, на которой среди прочего были изображены и нагие женщины, наводили на размышления.
— «Ласковый май», — прочла Тина вслух. — Прошу прощения, баронесса, но мне кажется, это бордель!
— Не бордель! — возразил сзади мягкий, но полный достоинства голос. — Это мыльня, милая барышня, ведь вы барышня, не так ли? Неплохая когда-то мыльня, даже отличная, но слава ее в прошлом.
Так неожиданно заговорившая с ними женщина была немолода, но выглядела великолепно. Ее седые волосы, отливавшие серебром, были уложены в затейливую прическу, удерживаемую тут и там длинными золотыми заколками, украшенными бриллиантами и сапфирами. Лицо, не скрывавшее возраста, выглядело тем не менее гладким: ухоженная белая кожа, карминовые губы и синие, не выцветшие с возрастом глаза. Одета дама была в роскошное платье из расшитой цветными нитками тафты и серебряного аксамита[12] невиданной красоты. На плечах ее лежала накидка из меха черно-бурой лисы, а украшения стоили, должно быть, целое состояние. И последний, но не менее значимый штрих. Дама сидела в удобном кресле из золоченого дерева, укрепленном на длинных резных шестах, удерживаемых на весу четырьмя крепкими мужчинами, одетыми в темно-зеленые ливреи, но при этом опоясанными мечами, словно и не слуги они, а воины.
«Телохранители?»
— Прошу прощения, — прищурилась Тина. — Вы что-то сказали, сударыня?
— Вы слышали, что я сказала, — улыбнулась женщина. — Прошу прощения, милые дамы, что нарушила вашу приватность, вмешавшись в разговор, отнюдь не предназначенный для моих ушей. Разрешите представиться, я Вильма Хурн аф Омине, землевладелица с юга. — И она подарила Тине и Аде исполненный невероятного достоинства и не лишенный изящества поклон. — Услышала ваши слова, сударыня, — взгляд синих глаз переместился с Тины на Аду, — и хотела предупредить, что век «Ласкового мая» подходит к концу, а тут и ваша реплика, барышня. — Она снова смотрела на Тину, не пытаясь даже скрыть своего интереса. — Две женщины, одетые в мужское платье, да еще и с мечами, и где! У входа в мыльню, бывшую в моде лет пятнадцать назад.
— А что, у старухи Шейн закончилась горячая вода? — холодно поинтересовалась Ада, в свою очередь, откровенно рассматривая «землевладелицу с юга». — Нам, собственно, помыться надо, а не время провести.
12
Аксамит — золотая или серебряная ткань с травами и разводами, плотная и ворсистая, как бархат. Чтобы выдержать тяжесть золотых (или серебряных) нитей, ткань формировали из шести нитей — двух основных и четырех уточных. Узор на ткани делали с помощью крученой золотой нити.