— Он жид, конечно, ваш Нордман? — ухмыльнулся генерал-губернатор.
— Ничего подобного: отец — швед, мать — хохлушка.
— А в «Обухе» между тем пишут.
— Ваше превосходительство! Кто же «Обухам» верит? «Обухи» беззастенчивы, когда ненавидят человека и топят его. Я удивляюсь, как они еще вас евреем не объявляют.
— Хо-хо-хо! — заулыбался генерал, — при моей родословной, это было бы несколько затруднительно… Но дело в том, m-me Савицкая, что — кем бы ни был господин Нордман — оперу его ославили революционною и не считаться с этим я не меху…
— Ваше превосходительство, опера прошла установленную драматическую цензуру, афиша подписана полицеймейстером по цензурованному экземпляру…
— Да-с, да-с. Все это я знаю, все это прекрасно. А вот— не угодно ли-с? не угодно ли-с?
И генерал лист за листом подбрасывал к Елене Сергеевне через письменный стол письма, открытки, номера газет с отмеченными синим карандашом столбцами.
— Мне со всех сторон в уши трубят, анонимами сыпят. «Обух» этот — pardon [286] — подлейший прислали сегодня чуть не сотнею экземпляров…
— Ваше превосходительство, мне остается только повторить вам: кто же верит «Обухам»?
— Я и не верю-с. Если бы я верил, я иначе распорядился бы. Весь этот вопль, конечно, сущая ерунда-с. Уж если от музыки начнут революции приключаться, тогда — чего же остается ждать и что предпринимать? По-моему-с, играть революционно на скрипке или контрабасе столь же невозможно, как эсдекские щи варить или по-эсэрски масло пахтать.
«Послушал бы тебя Андрюша Берлога!» — невольно подумала Елена Сергеевна.
— Но… — извинительно продолжал генерал, поднимая палец, — но… Я прямо вам говорю: я боюсь не оперы этой вашей, но общественного мнения. Общественное мнение возбуждено. Общественное мнение грозит скандалом…
— Ваше превосходительство! Да какое же общественное мнение — «Обух»?
— Мерзавцы! pardon! passez le mot! [287] я с вами совершенно согласен, что — мерзавцы. Но ведь они кричат, они в Петербург телеграфируют, за ними — партия, у них— покровительство… войдите же и в мое положение. Мне прямо пишут, что я покрываю своим авторитетом гидру революции, что я небрегу властью, попустительствую крамоле… Действительно, вы правы: недостает только, чтобы меня обозвали полячишкою или жидом!
— Мне кажется, что высокое положение вашего превосходительства…
— Chère dame [288], я здесь не всемогущ и не один.
Он интимно перегнулся через письменный стол и, проницательно прищурив глаза, сделавшиеся похожими на синеватые шляпки гвоздей, сказал вполголоса:
— Вы думаете, что за мною разные соглядатаи не смотрят здесь в сотни глаз? J’en ai jusq’ici! [289] — он резнул себя ладонью по горлу. — Доносят каждый мой шаг… Я вас, Елена Сергеевна, очень ценю и уважаю, и Берлогу слушать люблю, и о Нордмане слыхал, будто человек талантливый, но — извините, — своя рубашка ближе к телу.
— Ваше превосходительство! — отозвалась Савицкая, понурая, но спокойная. — Вы — хозяин края, вам лучше видеть свое положение, чем кому бы то ни было. Но вы сами говорите, что считаете оперу безвредною.
— О да.
— Во имя чего же вы ее запрещаете?
— Я не запрещаю, Елена Сергеевна, я только выражаю желание, я только прошу вас, чтобы вы ее сняли… Надеюсь, вы не заставите меня сделать из этого маленького одолжения casus belli [290].
Генерал произнес латинские слова, будто французские, с ударениями на последнем слоге.
— Одолжение немаленькое, ваше превосходительство. Оно срывает нам сезон и разоряет нас совершенно. Но войны с вашим превосходительством нам немыслимы, и я сдаюсь на капитуляцию по первому вашему требованию.
— Вот это — умница! вот за это — благодарю!
— Но, ваше превосходительство, ответственности пред публикою я на себя не возьму ни в каком случае. Если опера вам неприятна, извольте запретить спектакль — вы!
— Chère dame! — жалобно сказал генерал-губернатор, — следовательно, вы не поняли? Я именно не хотел бы запрещать, а хочу, чтобы вы сами от вашей «Крестьянской войны» отказались.