— Aoh?! [334] — изумился Печенегов и залопотал еще бойчее и внушительнее.
Светлицкая пожимала плечами в недоумении.
— Что такое? Кто вас учил по-английски? Это — какое-то провинциальное наречие. Я хорошо знаю язык, но не в состоянии разобрать ни одного слова.
Печенегов виновато улыбнулся и сказал уже по-русски:
— В Кронштадте английские матросы убить меня хотели.
— За что?
— А вот за это самое. Слышат, будто по-английски, а понять не могут. Догадались наконец, что я их морочу… До ножей дошло…
Улыбка исчезла с лица Светлицкой, и круглые брови ее поднялись в серьезном движении удивления и любопытства: подражательный обман юноши поразил ее.
«Уж не талант ли?» — зажглось жадною искрою в артистическом уме ее.
— Так вот вы какой чудак! — сказала она медленно, заинтересованная. — Это редкость. И много таких штук вы умеете делать?
Он беззаботно рассмеялся.
— Хоть с утра до вечера забавлять вас буду… Я ведь шалопай. Меня за фокусы-покусы мои из шести гимназий выгнали. Я и фейерверки умею делать.
— Право, уж и не знаю, как быть с вами, — раздумчиво соображала Светлицкая. — Если бы еще женский голос… Мужчин я не брала до сих пор ни даровых, ни льготных…
— Ежели требуется, я — для иллюзии — могу на уроки, в самом деле, в женском платье являться?
— Фу, какой глупенький!
Светлицкая даже ударила Печенегова веером своим. Он шаркнул ножкою и отдал честь по-военному:
— Рад стараться.
— Хорошо. Нечего делать с вами. Приходите завтра ко мне в класс, попробую, какой у вас голос.
— Голос у меня очень хороший, но завтра не могу, — жалобно отрекся Печенегов. — Очень вызывал сегодня ученицу вашу. Глотку сорвал.
— Вот милый! — похвалила Светлицкая.
Печенегов серьезно склонил голову:
— Я милый.
— В таком случае, приходите — когда ваша «глотка» поправится.
— Я скоро.
— Буду ждать.
— Я к тем, кого люблю, всегда скоро! — успокоил Печенегов.
— Вот как? И я уже удостоилась быть в том числе?
— А то — как же? — изумился Печенегов. — Разве иначе я осмелился бы вас беспокоить? Я с пятого класса гимназии поклонник ваш… Полагаю, что ни единого спектакля вашего не пропустил. А портреты ваши положительно во всех ролях имею…
— Вот не подозревала, что одержала такую блестящую победу!
Польщенная в своем артистическом самолюбии, так часто уязвляемом за последние годы, Светлицкая была, в самом деле, тронута. Глаза ее помолодели и затуманились сантиментальным облачком мечты о любимом деле, любимых утехах и успехах, — о прощальном счастье отцветшей молодой славы, о наступающей грусти отставной старости…
— Merci.
Она протянула Печенегову руку, кругло затянутую в черной перчатке. Тот низко нагнулся и почтительно поднес ее к губам своим.
— Э! кто же в наше время целует дамам руки в перчатках? — кокетливо засмеялась певица. — Ах вы, молодой вьюнош! Да и вообще — охота у старухи руку целовать?
Печенегов осмотрелся.
— А где она?
— Кто? — не поняла Светлицкая.
— Старуха?
Певица с ужимкою спрятала губы за веер.
— Что искать далеко? Пред вами стоит. Я своего возраста не скрываю.
— Так это вы про себя так изволите?
Печенегов — как бы в негодовании — заводил белесыми бровями по высокому своему лбу и зашевелил смешно-курчавою шапкою солнечных завитков.
— О-о-о! Вот уже не думал про вас, что и вы кокетка!
— Что-о-о?
Светлицкая пронизала молодого человека подозрительным и недовольным взглядом умной женщины, почувствовавшей себя в смешном положении перед слишком явною и грубою лестью: «Смеется он, что ли, надо мною? За дуру принимает?..» Но — и опять — чело прекрасного юноши оказалось безоблачно-ясно, глаза бесхитростно честны и чисты, улыбка младенчески невинна и прямодушна. И весь он был, будто светился насквозь, — молодчина, рубаха-парень, душа нараспашку, энтузиаст, лихач-кудрявич, свеча-человек…
«Наивен без конца или уж очень нахал и жулик? — испытывала его мрачная, цинически опытная мысль Светлиц-кой. — Наивен!» — выбрала она поверить тому, во что было приятнее поверить. Помолчала, вздохнула и сказала дружеским, материнским, но не без натянутости, сконфуженным будто, голосом:
— Скажите пожалуйста! Молоко на усах не обсохло, а уже льстец!.. Так — приходите пробовать голос. Если окажется хороший, так и быть, — приму вас… Жду…
Из вестибюля, покуда служитель одевал ее в каракулевую шубку, она-таки оглянулась на Печенегова, стройно и быстро уходившего по коридору в зрительный зал, и черные бархатные глаза ее были влажны, томны и сладострастны…