— Не извольте учить меня! Я призвал вас не для того, чтобы давать мне уроки!
— Как можно, ваше превосходительство, возьмусь ли я давать вам уроки? Лучше от всего своего отступиться, чем подобный риск на себя принять.
Его превосходительство выпучило глаза, не зная, как понять двусмысленную фразу Хлебенного: вдохновлена ли она почтительным ужасом к величию власти генерал-губернаторской, или же, наоборот, презренный купчина дерзнул намекнуть, будто учить его превосходительство — предприятие столь же безнадежное, как, например, лечить мертвого?
«Не смеет!» — самоутешительно решил генерал, однако заговорил, хотя по-прежнему гневно и сухо, но уже много тише:
— Приемный комитет пользуется совершенным моим доверием.
— Но, к сожалению, он не пользуется доверием общества. То-то вот и доказываю вашему превосходительству, что вы у нас человек новый. Перемените комитет, в один день соберем десятки, сотни тысяч. Но этому нынешнему комитету я первый, ваше превосходительство, медного гроша не дам…
— Потрудитесь формулировать прямо и ясно: что вы имеете против этих людей?
— Ничего я лично против них не имею, ваше превосходительство, но только — очень уж воры.
У генерал-губернатора даже губы побелели.
— А знаете ли вы, — сказал он глухим голосом, уставляясь глазами, огромными, как оловянные ложки, прямо в узенькие глазки Силы Кузьмича, — знаете ли вы, сударь, что я могу вас — прямо вот из этого кабинета — отправить в городскую тюрьму?
Сила Кузьмич утерся фуляром.
— Настолько знаю, ваше превосходительство, — возразил он спокойно, — что, едучи к вам, даже распоряжение управляющему оставил. Ежели, мол, его превосходительство меня арестуют, в ту же минуту шабаш производство — запирай фабрики и стоп все станки!
Лицо генерал-губернатора вытянулось в пол-аршина, а Сила Кузьмич невинно пояснил:
— Потому что, ваше превосходительство, я рассуждаю, как коммерсант: уж какое же будет мое производство, если хозяин сядет в острог? Не коммерция, но одно разорение. Чем в убыток-то себе канителиться, лучше прикрыть… конечно, что на фабриках у меня сейчас числится рабочих до сорока тысяч, а вокруг них кормится — может быть — не одна сотня тысяч человек…
Получить от Хлебенного в наследство сорок тысяч безработных прямым числом и сотни тысяч голодных числом косвенным генерал-губернатор не пожелал. Сила Кузьмич уехал полным победителем.
В городе по этому поводу было немалое ликование. Сила Кузьмич опять попал в герои и на долгое время остался как бы символом обывательской оппозиций. Спрашивали его:
— И как вы, Сила Кузьмич, не обробели с этаким — прости, Господи, — чертом столь бесстрашно разговаривать?
Сила Кузьмич скромно ухмылялся:
— Сызмальства у меня, братец ты мой, привычка: молод был — на медведя с рогатиною ходил…
Другой помпадур, в подобном же случае, вздумал чересчур поднять свой генеральский голос. [344]
— Ваше превосходительство, — спокойно остановил его Сила, — не извольте на меня кричать. Я боюсь…
Помпадур, зарвавшись в нахрапе, вместо того еще повысил бас свой тона на два.
— Ваше превосходительство, я уже просил вас: пожалуйста, не кричите на меня, — я очень вас боюсь…
Помпадур, в самозабвении, пустил уже громовые раскаты.
— Ваше превосходительство! — заорал тогда благим матом и Сила. — Я себя не помню от страха! Извольте говорить со мною тихо! А не то — я окошко вышибу и к улице — «караул» закричу!!!
Помпадур — будто его свинчаткою по темени стукнуло — лишился на минуту дара слова. В сверкающих глазах красного, потного Силы он прочитал решительную готовность проделать скандал, которым грозит, во всей полности. Картина, что глава купеческого сословия, архимиллионер и первый во всей области землевладелец высунется из разбитого окна в генерал-губернаторском кабинете и будет вопить «караул», как будто генерал-губернатор его бьет или режет, — его превосходительству совсем не улыбнулась. Он смеялся, пошутил что-то в любезно-извинительном духе насчет своей военной горячности и нервности почтеннейшего Силы Кузьмича и заговорил прилично. А Сила Кузьмич утирался фуляром и юродски отдувался:
— Напугали же вы меня, ваше превосходительство! Еще бы немного, — право слово, хотел «караул» кричать!
Популярность Хлебенного в обществе была весьма широка. Интеллигенция льнула к нему нежно и раболепно, как к щедрому меценату и сильному прогрессисту-сочувствен-нику. Купечество его побаивалось, как властного самодура, но боготворило, как «своего». Бюрократия шипела на него тысячами змей, откровенно почитая его, в самом деле, каким-то современным аватаром Стеньки Разина. Но вдруг — Хлебенный как будто охладел ко всему тому… Отказался от общественных должностей, стал уединяться, читал какие-то книжки, которые тщательно прятал от своих домашних, часами сидел в задумчивости, вздыхал, утирался фуляром, бормотал:
344
Помпадур — нарицательное от имени маркизы де Помпадур (Жанны Антуанетты де Пуассон; 1721–1764), фаворитки французского короля Людовика XV, оказывавшей влияние на государственные дела и являвшейся законодательницей мод (ее именем стали называться прически с убранными наверх волосами, платья с фижмами, пальто из легких узорчатых тканей и др.)