— Не то-с!
— Что — не то, удивительный ты человек?
— Все не то-с… Все, что мы, например, делаем…
— Ты, — в газетах пишут, — из биржевого комитета ушел?
— Да-с… ни к чему-с… не то-с!
— Как же? А идея твоя — сплотить капиталистическую буржуазию? а мечты о купеческой конституции? а организация сословия в оппозиционное большинство?
Сила Кузьмич сплевывал на сторону и откровенно заявлял:
— Нешто-с из дерма-с конфекты-с делают-с?
— Поразглядел, значит, публику-то свою?
— Проверил-с… Ошибка моя была-с… Не то!
Интеллигентным идеологам, плясавшим около него, яко вокруг тельца златого, Сила давал много денег, но был с ними сдержан, осторожен, иногда даже холоден. В нем будто жила недоверчивость поколений в поддевке и сапогах бутылками к классу с двухсотлетней историей в немецком сюртуке и штиблетах. Из-за природного ума и хитрого юродивства было не разобрать: образован Сила или круглый невежда? По коммерческим своим делам ему смолоду пришлось часто и подолгу живать в Англии. Английским языком владел он очень хорошо и не скрывал того от знакомых, — но знал ли другие, неизвестно. Библиотек свою он держал под замком, не допускал в нее даже близких друзей. Читал охотно и много, но уединенно и — когда его спрашивали, что, — утирался фуляром и отвечал:
— Божественное-с. Как деды, так и мы-с. По сословию-с.
Постоянно менялись у Силы Кузьмича фавориты и фаворитки — случайные люди. Он привязывался то к талантливому литератору, то к энергичному земцу, то к вдохновенному сектанту, то к энтузиастке-сердобольнице какой-нибудь — на короткие сроки, но с пытливою страстностью, точно натуралист, обретший новый животный экземпляр, в котором ему чудятся еще не открытые данные, еще не изученные законы, способные сделать поворот в его науке или дать ей хоть толчок вперед. В подобных увлечениях Сила Кузьмич бывал широк беспримерно. По одному слову своих случайных людей он покрывал целые уезды школами, больницами, осушал болота, воздвигал обсерватории, учреждал стипендии, отправлял экскурсии в Камчатку или на Новую Землю, субсидировал бездоходные журналы и неидущие газеты, издавал многотомные сочинения, безнадежные к сбыту, основывал библиотеки и читальни, приобретал картины, статуи, кредитовал изобретения, театральные предприятия и всевозможные начинания искусства. Так продолжалось, покуда случайный человек не раскрывался ему весь до дна. И — в ту же минуту — становился он Силе Кузьмичу не нужен и неинтересен, словно найденный экземпляр обманул натуралиста, и тому теперь досадно, зачем он истратил столько времени, возясь с незначительным видоизменением обыкновеннейшей особи, которую случайный оптический обман показал ему за новую породу. И для разжалованного фаворита наглухо запирались и сердце, и карман Силы Хлебенного. Дон Жуан ди Маранья не переменил на веку своем столько любовных увлечений, сколько этот краснолицый, лысый, утирающийся фуляром Сила Кузьмич — увлечений людьми тех или других идей. В последнее время направление любопытств потянуло его в другую сторону.
— Рабочего человека узнать бы-с… — говорил он часто и с открытою тоскою.
— Будто ты, Сила Кузьмич, рабочих не знаешь? Весь век с ними возишься.
— Хозяйское знатье-с… А вот — как он сам по себе-с… внутре?
— Однако тебя считают чуть ли не первым на всю Россию знатоком рабочего быта? В комиссиях разных участвовать приглашают тебя, как сведущего человека, и мнения твои всегда бывают самые полезные…
— Чутьем действую-с. Нутро, значит, еще не вовсе позабыло, как дед рабочим был. Но знатья истинного — нет. Где же?.. Не то-с!.. И трудно-с, невозможно-с… Я хозяин, он рабочий, — как теперича, с какой стороны мне к нему по-дойти-с? Овраг-с!
— Вот-с, — говорил он однажды Берлоге, — вот-с ты намедни стихи мне читал… о мужике… графа Алексея Толстого сочинение… [345] что, стало быть-с, будто бы «есть мужик и мужик: коли он не пропьет урожаю, я того мужика уважаю»… Я же того мнения-с: никакого мужика он не уважал-с — он, твой граф Алексей Толстой-с. А уж насчет тверезого мужика окончательно врал-с, ибо тот мужик, который урожай свой пропивает, для нашего брата, крупного землевладельца, в качестве дешевого кабальника, куда спорее-с… Это все равно-с, как мы, фабричные хозяева, рабочих в реестрах своих размечаем: хороший рабочий, дур-ной-с рабочий. Или тоже в зверинцах: этот лев — умный, а тот лев — глупый. Который о воле позабыл, породу свою смирил, у сторожа руки лижет, у публики подачек просит, укротителя на себе верхом возит, — словом, позволяет проделывать над собою всякое надругательство, льву несвойственное, тот лев — видите ли-с — умный. А ежели сохраняет любовь к свободе, ревет, мечется, на публику зубы скалит, сторожу, того гляди, голову оторвет, падали тухлой жрать не желает, а иной и вовсе есть и пить перестал, голодом уморить себя с тоски пробует, то подобного льва содержатели зверинцев почитают глупым-с. Ибо он сохраняет в себе льву свойственное и не хочет существовать хозяину своему — в профит и выгоду, но в ущерб и обиду своей львиной природе. Так что — понимаешь? — выходит: который лев — по-львиному дурак, тот для человека — подручный и умелый. Так и с рабочими. Ежели рабочий сам для себя враг — он для хозяина хорош, его хозяин возлюбит. А который сам себе врагом быть не желает, шкуру свою жалеет и человека в себе бережет, — такого рабочего для хозяина нет хуже, и хозяин ему враг. Как же, братец, нам в такой позиции милой друг дружку познавать-то? Так — сидим насупротив, смотримся из очей в очи да думаем: ах ты, распостылый! Только всего и знатья…
345
…стихи… графа Алексея Толстого… — Речь, видимо, идет о поэте, писателе, драматурге, прозаике графе Алексее Константиновиче Толстом (1817–1875).